WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«КОНЦЕПЦИЯ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ, МЕСТО В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ: материалы круглого стола, посвященного 90-летию со дня рождения профессора Ольги ...»

-- [ Страница 2 ] --

Концепция когнитивной истории О.М. Медушевской обладает всеми признаками новой научной парадигмы: позволяет ответить на вопросы, не разрешенные предшествующей философией истории, но одновременно формулирует новые направления научных исследований, определяя приоритеты современной теории и методологии истории. Их суть – в продвижении к исторической аналитике доказательного и точного знания. Труды О.М. Медушевской – классика современной исторической науки1 ни одна последующая дискуссия в области теории исторического познания не сможет игнорировать выводов данных исследований2.

Вклад теории когнитивной истории Медушевской в методологию современного гуманитарного познания и состояние научного сообщества обсуждался в литературе по следующим направлениям: целесообразность пересмотра ряда устоявшихся теоретических положений современной науки; возможность решения с этих позиций классической проблемы исторического познания; познаваемости исторического процесса и выстраивания методов и критериев доказательности и проверки знания; вывод о смене парадигм и необходимости выбора научным сообществом новой стратегии развития; подход с этих позиций к решению проблем высшего образования3. Проведена реконструкция основных понятий когнитивно-информационной теории в их формировании, логической взаимосвязи и влиянии на становление аналитической истории4.

Медушевская. 2008; 2010 (б).

Когнитивная история… 2011.

См.: Круглый стол по книге О.М. Медушевской… 2010.

Медушевский. 2009 (а); 2009 (б).

И. В. Сабенникова. Теория когнитивной истории О.М. Медушевской… В то же время меньшее внимание в дискуссии до последнего времени уделялось вкладу когнитивной теории в формирование такого направления современной научной мысли, как историческая антропология. Между тем, обоснованный Медушевской когнитивный подход в истории генетически и логически связан с антропологическим подходом в историографии и источниковедении, а его важность определяется тем, что «феномен антропологии позволяет уловить ведущие тенденции науки, ее связи с обществом и массовым сознанием»5.

Вклад теории когнитивной истории в методологию антропологически ориентированного гуманитарного познания Основная проблема исторического познания связана с объектом исследования: внутренний мир человека ненаблюдаем и подвижен;

внешнее поведение индивида и групп не охватывает сущностных свойств человека; эксперимент и непосредственное наблюдение возможны лишь в ограниченной степени. Подход О.М. Медушевской предлагает принципиально иное решение этой проблемы в рамках новой философской концепции когнитивной истории. В нем определяется не только теория и методология данной области знаний и научной дисциплины, но раскрывается логика научного познания, своего рода путь, по которому научная мысль должна следовать, если она действительно стремится к достижению доказательных и эмпирически верифицируемых результатов. В трудах О.М. Медушевской дается определение научного знания и тем самым сразу очерчиваются рамки изучаемого явления, за пределами которого оказываются различные метафизические, релятивистские или субъективные построения, не имеющие отношения к науке. История,- подчеркивает она, - «может быть наукой» в том случае, если имеет реальный, доступный для повторных интерпретаций и, следовательно, стабильно существующий объект; опирается на данные такого объекта, который охватывал бы человечество в целом (исторический процесс); этот объект должен отвечать главному условию, выражать системообразующее свойство феномена человека6.

Но что такое «феномен человека»? Сама постановка этого вопроса имеет антропологическую направленность и глубокие корни в истории этой дисциплины, которая прошла ряд этапов в определении своего предмета7. От науки о происхождении и развитии человека, она эволюционировала к антропологии социальной (культурной) с установлением Медушевская. 2010 (б). С. 359.

Медушевская. 2008. С. 11-12.

Историческая антропология… 1998.

различных взаимосвязей с этнологией, социологией, психологией, археологией. Однако, подчеркивала Медушевская, «наиболее существенным является то направление междисциплинарных взаимодействий, которое развивается в настоящее время как историческая антропология»8.

В завершенном виде данная историко-антропологическая концепция феномена человека и точные определения ключевых понятий – представлены в последних публикациях О.М. Медушевской, прежде всего – в первой главе («Феномен человека») обобщающей итоговой книги – «Теория и методология когнитивной истории». Однако ее содержательный анализ целесообразно вести с учетом логики формирования концепции на всех этапах творчества ученого. Уже в первых трудах по истории географических открытий, исторической географии, картографии XVII–XIX вв.

(написанных в 50-х-нач.60-х гг. ХХ в.) обращает на себя внимание выход за рамки традиционной концепции этих дисциплин – к таким чисто антропологическим проблемам как осмысление людьми прошлого «пространства», «времени», восприятие «другого» (напр., взаимоотношения культурных стереотипов русских землепроходцев и аборигенов, сравнение представлений о них в русских и иностранных источниках, оценка явлений русской действительности в записках иностранцев и проч.).

Не менее важно присутствие элементов антропологической теории в работах О.М. Медушевской 1960–70-х гг., в которых в отечественную науку вводилось понятие теоретического источниковедения, разрабатывались его методологические основы и предлагались ответы на сложные вопросы исторического познания, поставленные в дискуссиях того времени. Это относится в первую очередь к введению О.М. Медушевской в науку того времени понятия «цивилизации»9. Отметим, что одним из важнейших направлений этих дискуссий стало обращение к структурализму – возможностям использования его метода для обоснования видовой классификации исторических источников.



Структурализм, однако, в лице его ведущих представителей, был связан в первую очередь с феноменом антропологии как новой науки, претендовавшей на выявление структур общества и сознания не только в истории, но и в современности (в рамках эмпирических исследований сознания аборигенов разных континентов). Это заставляло исследователей задуматься о соотнесении информации, полученной из различных видов источников – устных бесед и этнографических наблюдений, письМедушевская. 2010 (б). С. 363.

О понятии «цивилизация» в зарубежной историографии О.М. Медушевская писала в конце 60-х гг. ХХ в., когда этот термин еще практически не использовался в российской историографии (см.: Медушевская. 1966. С. 195-196).

И. В. Сабенникова. Теория когнитивной истории О.М. Медушевской… менных исторических источников, археологических памятников, поставить вопрос о том, что объединяет эти данные для понимания феномена человека10. Работы данного времени, в частности, по вопросам классификации исторических источников, истории источниковедения и его развития в России и мире в целом, не только энциклопедически охватывают предмет, но и раскрывают исследовательскую «волю к знанию», способную преодолеть трудности сохранения методов подлинного научного анализа в условиях предельно идеологизированного общества – «искусственной изоляции от мировой культуры прошлого и современности»11.

Наконец, наиболее существенное внимание проблемам исторической антропологии уделено в работах О.М.Медушевской последнего периода творчества (с конца 1990-х гг. до 2007 г.)12. Работы этого времени – статьи и доклады – отражают постановку вопросов философии истории, сравнительного подхода, поиска нового междисциплинарного синтеза. В них представлен глубокий анализ мировой философии исторического познания, с позиций когнитивно-информационной теории дается критика релятивистских учений об истории, показан выход из тупика постмодернистских концепций, возникших в качестве реакции на утерю привычных структуралистских ориентиров предшествующего периода. В конечном счете, был сформирован вывод о смене парадигм в современной исторической науке – переходе от нарративистских (и наивно-герменевтических) подходов к теории когнитивной истории, предлагающей решение проблемы через изучение целенаправленного человеческого поведения, которое, развиваясь в эмпирической реальности, неизбежно сопровождается фиксацией результатов исследования, созданием интеллектуальных продуктов, которые в свою очередь выступают отправной точкой доказательного исторического познания, возможного на основе методов классического источниковедения. Когнитивная история – «наука о человеческом мышлении, которое проявляет себя созданием интеллектуального продукта вовне, созданием информационного продукта своей целенаправленной деятельности»13. Антропологическая устремленность этого подхода достигает наивысшего выражения: «Целью является познание людей во времени, человека как тотальной целостности его социальных, психологических, биологических и других свойств, и прежде всего познание человеческой мысли»14.

Медушевская. 2010 (б). С. 394-410.

Медушевская. 2010 (б). С. 135.

Биографическая канва этих этапов отражена в статье: Медушевский. 2010.

Медушевская. 2008. С. 353.

Медушевская. 2010 (б). С. 201.

Смена парадигм в исторической науке и выбор научным сообществом стратегии развития Принципиален вклад теории в социологию гуманитарного познания – вывод О.М. Медушевской о смене парадигм и необходимости выбора научным сообществом стратегии развития: будет ли оно и далее находиться в плену релятивистских постмодернистских теорий и сочувственного отношения к «танцующим» понятиям и определениям или воспримет историю как строгую и точную науку. Главным недостатком нарративистского подхода в историко-антропологических исследованиях признается его неспособность раскрыть когнитивную мотивацию человека другой культуры. Ведь содержательный диалог в науках о человеке возможен только при существовании категорий, понятных его участникам. Отсутствие такого диалога, когда воссоздание логики автора произведения ведется по аналогии с собственной логикой интерпретатора, ведет к появлению ситуации когнитивного тупика – «герменевтического круга», исключает для исследователя возможность найти адекватные пути и инструменты к расшифровыванию информации, заложенной в языке или материальных памятниках («вещах») данной культуры.

Релятивистским доктринам исторического познания основатель теории когнитивной истории противопоставляет четкий и жесткий тезис:

история есть «нормальная», т.е. строгая и точная наука, ее смысл – в установлении исторических явлений, а метод – в изучении человеческого творчества, «человеческой одушевленности» на основе критического анализа эмпирической реальности – продуктов человеческой деятельности (в обыденной жизни именуемых «вещами»), причем такое изучение, которое раскрывает как явную, так и скрытую информацию, ненамеренно заложенную автором, но часто более ценную для историка и антрополога.

Теория когнитивной истории, ядро которой составляет методология теоретического источниковедения, делает возможным обращение к антропологической проблематике: определение общности культурной и познавательной ситуации; реконструкция представлений о пространстве и времени в их взаимосвязи; осуществление междисциплинарного синтеза истории с другими гуманитарными и естественными науками (географией, психологией, лингвистикой, компьютерными науками и др.); постановка на твердую эмпирическую основу сравнительных исследований человеческого общества с позиций информационного обмена. Информационный обмен может иметь как непосредственный, так и опосредованный характер – передачу продуктов целенаправленной человеческой деятельности (фиксированной информации) во времени и пространстве, что открывает пути кодирования и раскодирования информации, отделения И. В. Сабенникова. Теория когнитивной истории О.М. Медушевской… подлинной от мнимой информации, наконец, ее накопления в историческом процессе. Данный подход представлен в ряде важных работ исследователя – «История в общей системе познания: смена парадигм»; «Методология истории как строгой науки»; «История как наука: когнитивный аспект и профессиональное сообщество». Подчеркнем, что все полученные выводы справедливы как для традиционных видов источников, так и для новых, возникших в эпоху электронных коммуникаций15.

Посредством созданного произведения человек «дает знать о себе другим людям», способным воспринять эту информацию независимо от разделяющей их временной дистанции. Источниковедческая парадигма в системе современного гуманитарного знания представлена трудами Медушевской, заложившими основы этой дисциплины («Источниковедение:

теория, история и метод»; «Источники в науках о человеке»; «Источниковедение и историография: индикатор системных изменений»), и работами по истории становления и развития источниковедческой школы в России. Новое определение источниковедения опирается на историкоантропологический подход, рассмотренный выше: «Источниковедение, – подчеркивает О.М. Медушевская, – изучает не просто исторический источник. Оно изучает систему отношений: человек – произведение – человек. Эта триада выражает общечеловеческий феномен: один человек общается с другим не непосредственно, с помощью личного контакта, но опосредованно, с помощью произведения, созданного другим человеком и отражающего его личность»16. Интеллектуальный продукт – неделимый «атом» – «главный материальный объект, посредством которого возникает в автономной человеческой информационной среде феномен опосредованного информационного обмена»17. Вещь становится интегральным объектом историко-антропологического исследования18.

Актуальность антропологической составляющей гуманитарного познания и образования Наиболее убедительные ответы на ряд вызовов гуманитарного познания новейшего времени не случайно предложила именно антропология. «Антропология, - подчеркивает О.М. Медушевская, - формировалась как принципиально новый подход к решению актуальных задач гуманитарного познания. Общим было стремление перейти от европоцентристской модели мировой истории к глобальной ее модели, универсальной Сабенникова. 2011.

Медушевская. 2010 (б). С. 73.

Медушевская. 2004.

всеобщей истории; от линейно-хронологической описательности «историзирующей» истории – к изучению структур повседневности, человеческого опыта во всем его объеме; от систематизации разрозненных фрагментов с помощью абстрактных конструктов, возникающих в сознании историка, к анализу механизмов функционирования целого – будь то самоидентификация индивида в его группе, функционирование общества как системного, иерархизированного целого или соотношение человеческих представлений и их поведенческих проявлений»19.

Новая образовательная модель, ориентированная на формирование творческой личности, предполагает интеграцию исследовательской и педагогической деятельности в рамках единого антропологического подхода. Этот вывод определяет позицию О.М. Медушевской в ходе дискуссии относительно реформы гуманитарного образования, тем более важную, что в ее лице мы имеем дело с одним из общепризнанных мастеров и лидеров российской исторической науки и педагогики. Для понимания концепции гуманитарного познания и научной школы Медушевской важны такие работы завершающего периода ее творчества как «Исторический источник: человек и пространство»; «Источник и сравнительный метод в гуманитарном знании»; «Точное знание в истории: структуралистский аспект»; «Эмпирическая реальность исторического мира» и др. Прослеживается последовательное стремление добиться синтеза исторической антропологии и источниковедения20.

Особое значение для формирования историко-антропологического подхода имеют работы О.М. Медушевской «Феноменология культуры»;

«Проблема структуры в науках о человеке», «Когнитивно-информационная модель в науках о человеке», «Историческая антропология как феномен гуманитарного знания» и, наконец, труды, раскрывающие с этих позиций проблемы исторического образования и педагогического процесса – «История науки как динамический процесс», «Идея РГГУ» и др., где четко сформулированы концептуальные основы этого университета, отражены основные направления формирования международной школы теоретического источниковедения и ее принципиальные междисциплинарные ориентиры.

Важный общий вывод О.М. Медушевской о перспективах методологии истории состоял в необходимости в науке и образовании добиться «синтеза трех направлений» – «антропологии с ее главной идеей глобального (коэкзистенциального) единства человечества; исторической Медушевская. 2010 (б). С. 361.

И. В. Сабенникова. Теория когнитивной истории О.М. Медушевской… науки с ее главной идеей эволюционного единства человечества; источниковедческой науки с ее главной идеей единства источниковой основы целенаправленной человеческой деятельности. Взаимодействие данных исследовательских направлений создает единое пространство теоретико-познавательных и образовательных социальных практик, подчиненных общей цели – достижению достоверного (и даже точного) гуманитарного знания»21. Этот вывод получил практическую реализацию в читавшихся Ольгой Михайловной курсах22.

Важен намеченный когнитивной теорией подход к решению проблем высшего образования, указывающий на принципиальное различие фундаментального образования (основанного на обучению методу) от транслирующего и вторичного (основанного на механическом воспроизводстве чужих мыслей без установки на их критический анализ).

Данная постановка задач исторического познания и образования, несомненно, делает работу ученого и преподавателя более трудной и ответственной, но и ее результат оказывается вознагражден приобретением нового знания о человеке. Антропоцентрическая ориентация гуманитарного познания, таким образом, выражает и объясняет новую ситуацию в гуманитарном образовании.

Концепция когнитивной истории сыграла ключевую роль не только в теории и методологии исторического познания и теоретического источниковедения, но определила новые направления развития исторической социологии и антропологии. В настоящее время историческая наука только начинает осмысление возможностей когнитивной теории в этой области23. Распространение новых идей затрагивает не только узкий круг сообщества историков, но и философов, социологов, антропологов, лингвистов, специалистов по информатике, педагогов, библиографов, архивистов, документоведов и пр., т.е. всех тех, кому важно решение проблем подлинности познания: единства гуманитарного познания и его реализации на доказательном уровне24.

Представителей гуманитарных дисциплин объединяет прежде всего историко-антропологический метод научного познания, обоснованный и реализованный в трудах О.М. Медушевской. «В античной легенде, – писала она, – Диоген, взяв в руку светильник, отправляется в путь, чтобы найти человека. Источниковедческая парадигма дает свой ориентир для Медушевская. 2010 (б). С. 371.

Медушевская. 2002.

Подробнее см.: Сабенникова. 2009.

Сабенникова. 2010.

достижения общей цели гуманитарного знания: человек – это создатель и творец, а следовательно, это тот, кто сделал для Другого светильник»25.

БИБЛИОГРАФИЯ

Историческая антропология : место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации: тез. докл. и сообщений науч. конф. Москва, 4-6 февр. 1998 г. / отв. ред. О.М. Медушевская. М.: РГГУ, 1998. 251 с.

Когнитивная история: концепция – методы – исследовательские практики: Чтения памяти профессора Ольги Михайловны Медушевской / отв. ред. Р.Б. Казаков, М.Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 2011. 498 с.

Круглый стол по книге О.М. Медушевской «Теория и методология когнитивной истории» // Российская история. 2010. № 1. С. 131-166.

Медушевская О.М. Вещь в культуре: источниковедческий метод историко-антропологического исследования: программа курса // Источниковедение: учебнометодический модуль. М.: РГГУ, 2004. С. 202-227.

Медушевская О.М. Историческая антропология и антропологически ориентированная концепция : интеграция исследовательской и образовательной программ // Российско-французский центр исторической антропологии им. Марка Блока:

программы курсов. М.: РГГУ, 2002. С. 15-20.

Медушевская О.М. Когнитивно-информационная теория в социологии истории и антропологии // Социологические исследования. 2010 (а). № 11. С. 63-73.

Медушевская О.М. Понятие «цивилизация» и современная историография // Вопросы истории. 1966. № 8. С. 195-196.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 361 с.

Медушевская О.М. Теория исторического познания: избр. произведения. М.: Университетская книга, 2010 (б). 576 с.

Медушевский А.Н. Когнитивно-информационная теория в современном гуманитарном познании // Российская история. 2009 (а). №. 4. С. 3-22.

Медушевский А.Н. Когнитивно-информационная теория как новая философская парадигма гуманитарного познания // Вопросы философии. 2009 (б). № 10. С. 70-92.

Медушевский А.Н. Мастера русской историографии: Ольга Михайловна Медушевская // Исторический архив. 2010. № 3. С. 112-127.

Сабенникова И.В. Презентация в ИНИОН РАН книги О.М. Медушевской «Теория исторического познания: избранные произведения» // Вестник архивиста. 2010.

№ 3. С. 303-311.

Сабенникова И.В. Публикация исторических документов в электронном виде: проблемы и решения // Когнитивная история: концепция-методы-исследовательские практики: Чтения памяти профессора Ольги Михайловны Медушевской / отв.

ред. Р.Б. Казаков, М.Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 2011. С. 68-82.

Сабенникова И.В. [Рецензия] О.М. Медушевская. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008 // Российская история. 2009. № 2. С. 177-179.

Сабенникова Ирина Вячеславовна – доктор исторических наук, зав. сектором использования архивных документов Всероссийского научно-исследовательского института документоведения и архивного дела.

Медушевская. 2010 (б). С. 372.

ИСТОРИЯ КАК СТРОГАЯ НАУКА VS

НАРРАТИВНАЯ ЛОГИКА ИСТОРИОПИСАНИЯ

В рамках конструктивного реализма и неоклассической рациональности автор рассматривает проблемы преодоления дихотомии между историей как наукой и историей как нарратологией.

Ключевые слова: наука, конструктивизм, радикальный конструктивизм, критический реализм, нарратив, нарративный идеализм, нарративный реализм, классическая рациональность, неоклассическая рациональность.

Когнитивная ситуация в современной исторической науке характеризуется тем, что в ней, как отмечала О.М. Медушевская, сосуществуют и противоборствуют две взаимоисключающие парадигмы. Одна из них, неотделимая от массового повседневного исторического сознания, видит организующий момент исторического знания лишь в ценностном выборе историка. Другая парадигма, связанная с историей как строгой наукой, стремится выработать общие критерии системности, точности и доказательности нового знания1.

В рамках классической рациональности такая когнитивная ситуация неизбежно порождает проблему индивидуального эпистемологического выбора. Образно говоря, стоит историк на развилке дорог, видит указатели: налево – нарратология, направо – строгая наука. А внизу камень, на нем надпись: налево пойдешь – лишишься рассудка, направо пойдешь – воображение потеряешь. В средние века такие альтернативные леммы назывались «рогами». Какую бы альтернативу вы ни выбрали, обе они приводят к неприятным следствиям, и вы оказываетесь на «рогах». К таким неприятным следствиям ведет дихотомия «история как строгая наука vs нарративная логика историописания», поскольку история как строгая наука предполагает, что в рассудочном историческом знании не должно быть ничего того, что не относится к предмету познания; в нарратологии, наоборот, историческое знание рассматривается как проекция экзистенциальной интенции и воображения самого историка.

Идея истории как строгой науки возникла в русле позитивистской историографии еще в XIX в. и получила развитие в рамках сциентизма, ренессанс которого наблюдался в 1950-х – начале 1970-х гг. Этот ренессанс, получивший название историографической революции, выразился в Медушевская. 2008. С. 15-16.

становлении «новой исторической науки», представители которой стремились преодолеть идиографические когнитивные стратегии на путях социальной истории, психоанализа, структурализма, марксизма, клиометрии. Сциентизм в историческом познании, основываясь на принципах систематической эпистемологии и классической рациональности, в качестве идеала научности берет модели мышления «строгих» наук и реализует варианты рассудочно-рациональных научно-исследовательских практик, связанных с реконструкцией исторической действительности с помощью научных методов и научного языка познающего субъекта.

Когнитивными императивами сциентизма в историческом познании выступают: 1) элиминация субъекта исторического познания из его результатов; 2) вооружение познающего субъекта научным методом, т.е. правильным способом описания и объяснения исторической действительности, позволяющим получать объективные исторические знания. Сциентизм, стремясь представить субъектно-объектные отношения в историческом познании в жестких абстракциях, в которых господствует анонимный гнет понятий и демонстративность научной мысли, утверждает основополагающую роль исторической науки в производстве исторических знаний, избавляя их от спекулятивных суждений и телеологических заблуждений.

Идея истории как нарратологии зародилась в русле антипозитивистской историографии и получила развитие в первой половине XX в. в русле антисциентизма, который, основываясь на принципах антисистематической эпистемологии и неклассической рациональности, в качества идеала научности берет модели мышления гуманитарных наук, реализуя варианты экзистенциально-антропологических научно-исследовательских практик, ориентированных на производство исторических знаний, в которых презентуется не только историческое прошлое, но и субъект исторического познания.

В рамках антисциентизма в историческом познании, с одной стороны, был поставлен вопрос о субъектности исторического познания, с другой – переосмыслены его предмет и когнитивная стратегия: строго детерминированная, структурированная надындивидуальная историческая реальность уступила место индивидуальной реальности, миру повседневной жизни и дорефлексивных форм обыденного сознания; номотетическая когнитивная стратегия была заменена идиографической, направленной на понимание и описание уникальных структур субъективной ориентации в мире повседневности, конституированных сознанием.

В 1970–80-х гг. под влиянием идей, связанных с «лингвистическим поворотом» и постмодернизмом, на волне критики сциентистских устА. В. Лубский. История как строгая наука… ремлений «новой исторической науки» начался новый ренессанс антисциентизма в историческом познании, и произошла когнитивная радикализация его эпистемологических принципов.

Основой такой радикализации стал субъектный, ассоциативнообразный постмодернистский стиль исторического мышления. Исходя из представления о том, что историческая реальность начинает существовать только в интерпретациях и лишь благодаря им, постмодернисты главную роль в историческом познании стали отводить текстам. Постмодернисты рассматривают историческое познание как диалог между текстами, в ходе которого возникает специфическая власть языка, способного своими внутренними средствами создавать самодовлеющий мир исторического дискурса, в котором конструируется историческая реальность. Поэтому историческое знание рассматривается постмодернистами не как «отражение» исторической действительности, а как субъектное выражение интересов и потребностей, стереотипов восприятия и мышления самого исследователя, «вписанного» в гипертекст современности.

В результате в постмодернизме до логического конца была доведена идея субъектности исторического познания, поскольку познающий субъект был провозглашен в качестве «репрессивной инстанции» по отношению к производству альтернативных картин исторической реальности. В историческом познании исчезли всякие авторитеты, кроме мнения самого автора, опирающегося на принцип «affirmo – ergo est»

(«утверждаю – значит, так есть»).

Непосредственно под влиянием постмодернизма в исторической эпистемологии сформировалось такое направление, как радикальный конструктивизм, представители которого считают, что мир прошлого вне различных социокультурных практик не играет никакой роли в производстве исторических знаний. В радикальном конструктивизме преодолевается дуалистическая онтология «историческая действительность – историческое знание» путем абсолютизации исторического познания, вплетенного в социокультурную практику. Историческое познание противостоит исторической действительности, а историк как познающий субъект – это когнитивная система, замкнутая на себя. Историческое познание – не просто диалог культур, а интеллектуальная игра, которая ведется в культуре с помощью средств самой культуры. В связи с этим историческая наука, как считают радикальные конструктивисты, не обладает привилегированным доступом к исторической действительности, находящейся вне культуры, и поэтому не может претендовать на монопольное производство истинного исторического знания.

В радикальном конструктивизме историческое прошлое сводится к множеству случаев установления социокультурных конвенций относительно тех или иных исторических ситуаций, и поэтому исторические знания могут всегда быть «размонтированы» и преобразованы в другие интерпретации. Истинность или ложность исторических знаний определяется не их адекватностью исторической действительности, а социокультурными контекстами их производства. Истинными считаются исторические знания, полученные в соответствии с социально и культурно санкционированными понятийными схемами и прошедшие социокультурный селективный отбор, который осуществляют разные социальные группы, прежде всего группы производителей исторического знания. При этом существенное влияние на производство знаний и отбор «истинных описаний» оказывают насилие, власть, деньги, авторитет, репутация ученых, их способность пойти на сделки с властью и собственной совестью, множество существующих конвенций, убеждение, уговоры, внушение, риторика. Высшим арбитром истинности (ложности) исторических знаний выступает общая система идей, образующих конкретную культуру.

Для радикального конструктивизма историческое познание есть форма ориентации в современном мире, а исторические знания производятся для того, чтобы облегчить социокультурные коммуникации.

В радикальном конструктивизме можно выделить две формы: риторическую и концептуальную. Представители риторического конструктивизма рассматривают язык как ключ к пониманию прошлого и в своих принципиальных положениях опираются на идеи постмодернизма, в рамках которого отношения знания к действительности потеряли всякий смысл и были заменены провозглашением субъекта как репрессивной инстанции, творящей мир. Концептуальный конструктивизм не отказывается от признания реальности прошлого, но в когнитивной практике этому не придается никакого значения, поскольку историческое знание рассматривается всего лишь как проекцию этой практики. В концептуальном конструктивизме истинными считаются исторические знания, полученные в соответствии с требованиями научности, принятыми в определенном сообществе историков.

В рамках радикального конструктивизма история, лишенная статуса строгой науки, была сведена к нарративной логике историописания.

В исторической эпистемологии нарратив как особая форма и способ презентации исторической реальности оказался предметом особого внимания благодаря лингвистическому повороту в историческом познании.

Этот поворот актуализировал различия между научным историческим исследованием как производством исторических фактов и историописаА. В. Лубский. История как строгая наука… нием как рассказом, в котором воображение историка на основе конфигуративного замысла упорядочивает исторические факты и наполняет их значением и смыслом, исходя из культурно-символического контекста.

В этом плане исторический нарратив, содержащий правдоподобные высказывания фактического характера, является продуктом культуры и языка познающего субъекта, которому заранее известен финал исторического повествования, стягивающий все сюжетные векторы его рассказа в общий фокус. Поэтому исторический нарратив является не столько описанием прошлого, претендующим на адекватность, сколько «инструкцией» по определению и пониманию исторической реальности.

Непосредственно с радикальным конструктивизмом в исторической эпистемологии связано такое течение в нарратологии, как нарративный идеализм. В рамках нарративного идеализма исторический нарратив, в отличие от описания и объяснения прошлого, рассматривается, с одной стороны, как его интерпретация, т.е. нахождение единства в разнообразии, с другой – как презентация в виде гештальта, автономного по отношению к исторической действительности. Исторический нарратив как интерпретация и презентация, обращаясь к прошлому, не корреспондирует с ним, а обозначает его с помощью языка познающего субъекта как средства интерпретации исторической реальности, и добавляет к картине прошлого все то, в чем нуждается историк для его осмысления и представления. В нарративном идеализме прошлое – это не текст, который переводится историком в нарратив, а повод для создания исторического нарратива как метафорического заявления, служащего связующим звеном между прошлым, которое в нем описано, и структурами, конвенционально используемыми в культуре, для того чтобы наделять значениями и смыслами незнакомые события и ситуации. Поэтому исторический нарратив относится не к прошлому, а к историческому дискурсу по поводу конкурирующих исторических интерпретаций. В рамках нарративного идеализма различные интерпретации истории согласуются не через соотнесение их с фактами, а с аргументами текстов нарративов, и поэтому допускается, что исторический нарратив обладает своего рода правом насилия над исторической реальностью. В этом смысле исторический нарратив как конструкт исторической реальности – это образ возможного прошлого и его концептуальное предпочтение2.

В настоящее время в рамках культуры «неоглобализма» складывается методология нового универсализма, которая характеризуется, с См.: Анкерсмит. 2003.

одной стороны, активизацией дихотомического стиля мышления, а с другой – стремлением к синтезу разных «оппозиций»: глобального и локального, универсального и уникального, социоцентристского и антропоцентристского, номотетического и идиографического, макроисторического и микроисторического, научного и нарративного.

В русле методологии нового универсализма в исторической эпистемологии формируется такое направление, как критический реализм, базирующийся на особом – неоклассическом – типе рациональности.

Применительно к историческому познанию классическая рациональность, основываясь на принципах нейтральности субъекта научноисследовательской деятельности, а также тождества исторического бытия и исторического мышления, претендует на познание исторической действительности такой, какой она была сама по себе, без примеси человеческой субъективности. Классическая рациональность, в которой разум, с одной стороны, дистанцируясь от исторической действительности, а с другой – абстрагируясь от деятельностной природы познающего субъекта, элиминирует из процедур описания и объяснения все то, что не относится к предмету исторического познания.

Неклассическая рациональность, в которой деятельностная природа субъекта исторического познания выступает в явном виде, предполагает осмысление соотнесенности объясняемых характеристик предмета исторического исследования с особенностями методологических средств и операций научной деятельности. Поэтому неклассическая рациональность предполагает, что содержание исторического знания обусловлено не только предметом, но и методологией исторического исследования.

Неоклассическая рациональность сформировалась в результате синтеза таких установок, как стремление к познанию исторической действительности такой, какой она была на самом деле, в классической науке и установление зависимости объясняемых характеристик предмета исторического исследования от его методологических предпосылок – в неклассической, и дополнения их осмыслением ценностно-целевых ориентаций субъекта научной деятельности в их соотнесении с социальными целями и ценностями. Поэтому неоклассическая рациональность в исторической науке предполагает, что содержание исторического знания зависит не только от предмета и методологии исторического исследования, но и от его социокультурного контекста, выражением которого выступает язык научного дискурса3.

Лубский. 2010. С. 79-80, 115-116, 234-235.

Представители критического реализма в исторической эпистемологии, с одной стороны, признают, что конструктивистское начало присутствует во всяком научном познании, а с другой – отвергают радикальный постулат постмодернизма, который гласит, что историческая реальность является лишь продуктом сознания познающего субъекта.

В результате в исторической науке после постмодернизма получили распространение идеи конструктивного реализма, сторонники которого, преодолевая оппозицию реализма и конструктивизма, исходят из того, что познающий субъект не столько отражает, сколько конструирует историческую реальность в рамках культурно-эпистемологического контекста, но такую реальность, которая в определенной мере соответствует исторической действительности. Представители конструктивного реализма рассматривают историческое познание как такую когнитивную деятельность, которая предполагает взаимодействие историков, с одной стороны, с трансцендентальной исторической действительностью, а с другой – друг с другом. В рамках этих взаимодействий конструируются «жизненные миры» как картины исторического прошлого, которые не только соответствуют самой исторической действительности, но неизбежно несут на себе «почерк» познающего.

Разновидностью конструктивного реализма выступает конструктивный альтернативизм, согласно которому прошлое может интерпретироваться субъектами исторического познания разными способами на основе «конструктивных альтернатив», или моделей исторической реальности, позволяющих рассматривать исторические факты с различных точек зрения. Под влиянием идей конструктивного альтернативизма в исторической науке происходит становление нового типа методологического сознания, в рамках которого историческое познание приобретает онтологическую «скромность»: оно утрачивает историческую действительность «саму по себе» в той мере, в какой эта действительность трансформируется в знаки, символические формы и тем самым в разные картины исторической реальности, из которых ни одна не может быть признана единственно правильной. «Мир прошлого» начинает встречать историков в разных ипостасях, которые исследователи выбирают для конкретной научной «встречи». В таком методологическом сознании постепенно преодолевается «жажда объективности» и формируется представление о том, что «мир прошлого» становится исторической реальностью в соответствии с познавательным контекстом.

В связи с этим в академическом сообществе историков осталось мало ученых, которые бы с такой страстью, как еще совсем недавно, отстаивали тезис о возможности и необходимости единого подхода к изучению исторической реальности. В таких условиях историческое знание приобретает онтологическую «скромность»: оно утрачивает историческую реальность «саму по себе» в той мере, в какой эта реальность трансформируется в разные ее «картины», из которых ни одна не может быть признана единственно правильной.

Вместе с тем в рамках конструктивного реализма атрибутом научности исторического исследования признается когнитивная интенция к истине, включающая стремление, во-первых, показать, как «было на самом деле» (корреспондентная истина), во-вторых, производить исторические знания в соответствии с методологическими регулятивами, принятыми в определенном сообществе историков (когерентная истина), в-третьих, производить исторические знания в соответствии с определенным культурным контекстом (контекстная истина).

С конструктивным реализмом в исторической эпистемологии связано такое течение в нарратологии, как нарративный реализм. В рамках нарративного реализма исторический нарратив – это хронологически организованное сообщение, имеющее начало, середину и конец, соединяющее время истории и время историков, включающее дескриптивные, объясняющие и аргументационные утверждения о прошлом, расположенные в интерпретирующей структуре, связанной с настоящим.

В создании такого нарратива большую роль играет, с одной стороны, конфигурация, которая предполагает приоритет авторского замысла над фактическим материалом, соединяющего фрагментарные исторические знания в единое сюжетное повествование. С другой – так называемая «уликовая парадигма», включающая и эмпирические методы добывания фактического знания об исторических явлениях путем обнаружения их индивидуальных «симптомов» («улик»), и априорные методы формирования подразумеваемых, но аргументированных «выводов», избегающих аллегорических толкований прошлого4.

Таким образом, в рамках конструктивного реализма, стремящегося к синтезу разных «оппозиций», преодолевается дихотомия «история как строгая наука vs нарративная логика историописания», свойственная классической рациональности. С позиций нарративного реализма исторический нарратив получает свое оправдание как форма исторического знания, в которой находит свое воплощение специфичность истории как «аrt» и «science».

БИБЛИОГРАФИЯ

Анкерсмит Ф. Нарративная логика: Семантический анализ языка историков. М.:

Идея-Пресс, 2003. 360 с.

Гинзбург К. Приметы: уликовая парадигма и ее корни // Новое литературное обозрение. 1994. № 8. С. 32– Лубский А.В. Альтернативные модели исторического исследования: концептуальная интерпретация когнитивных практик. Saarbrcken: LAMBERT Acad. Publ., 2010.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 358 с.

Лубский Анатолий Владимирович – доктор философских наук, профессор, Южный федеральный университет; n_lav@mail.ru

ТЕРЕСА МАРЕШ

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ

ИЛИ ИСТОРИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ?

Многие методологи истории представляют себе исторический источник как «отражение» действительности. Однако извлеченная из источников информация никогда не бывает ни полной, ни адекватной изучаемому объекту. Любое историческое описание предполагает элемент конструирования, а историческое познание является частью исторического мышления, представляющего собой творческий процесс.

Ключевые слова: методология истории, историческое познание, историческое мышление, исторический источник, достоверность информации, полнота информации.

Что такое история? В польском языке «история» обозначается двумя терминами – historia («история») и dzieje («прошлое; прошедшие события»). Итак, история – это прошлое, история – это совокупность событий, история – это исторический процесс. Но, кроме того, история – это научная дисциплина. С этим последним соглашается О.М. Медушевская, когда пишет: «История рассматривается как наука, чей предмет – феномен человеческого мышления, человеческого познания, реализовавшего себя в ходе целоностного и единого исторического процесса». И далее: «История человеческого мышления (когнитивная история) есть наука о человеке мышлящем и творческом, ежеминутно формирующем свою рукотворную, человеческую новую реальность»2.

В польской исторической литературе мы встречаемся с неоднозначным описанием предмета исторической науки. Предметом исторической науки является прошлое (dzieje) общества, а целью – познание этого предмета. Польский методолог Б. Миськевич постулировал, что «термин dzieje относится к предмету исторического познания, тогда как слово historia — к исторической науке»3. Предмет исторической науки, т.е. прошлое общества, охватывает всю необычайно разнородную и сложную общественную жизнь. Трудно поэтому говорить о познании истории в ее совокупности. Восстанавливая исторический процесс, мы исследуем обычно определенные его фрагменты или отдельные аспекты. Похожий взгляд мы найдем у О.М. Медушевской, по мнению которой история «рассматривает человека в его эволюционном единстве и в Перевел с польского Д.А. Добровольский.

Медушевская. 2008. С. 17–18.

Mikiewicz. 1974. S. 99.

Тереса Мареш. Историческое познание или историческое мышление? глобальном единстве обществ. Иначе говоря, для того чтобы, с одной стороны, рассматривать процессы человеческого мышления в их основных фундаментальных параметрах и с другой – прослеживать динамику развития на протяжении всего исторического процесса, необходимо обращение к основной науке о человеке». Завершая эти размышления, О.М. Медушевская подчеркнула: «Историческая наука по характеру своего объекта может и должна быть наукой о человеческом мышлении»4. Добавим, что можно исследовать прошлое всего человечества, прошлое одного народа и прошлое определенного региона. Более того, предметом исследования могут стать прошлое техники, культуры и других областей деятельности общества или отдельного человека.

Исследуя / познавая прошлое, мы неоднократно обращаемся к источникам. Долгое время среди польских историков господствовало мнение, что исторические источники «отражают» действительность. Похоже смотрела на вопрос О.М. Медушевская, когда писала, что «каждый интелектуальный продукт несет в себе, с одной стороны, отражение целеполагания создавшего его автора, и с другой — отражает эту общую картину мира»5. Некоторые польские методологи обращались к оптическим метафорам, сравнивая историческое источники не только со следами, но и с линзами или стеклами6. Но если бы источники действительно имели способность отражать развитие общественной жизни, то историк мог бы реконструировать прошлое, а ведь это невозможно. Представляется более точной формулировка Е. Топольского, по мнению которого исторические источники не только не отражают прошлого, но и не являются его «следами». В уме историка возникает «отражение» действительности, но для ее понимания историку необходим язык. С его помощью историк описывает прошлое, конструирует свое представление о нем. Исторические источники, отмечал Е. Топольский, не могут «отражать» прошлого, так как оно практически неисчерпаемо: «Можно только исследовать исторические источники и извлекать из них информацию о прошлом, а затем конструировать историческое повествование, опираясь на эту информацию, на внеисточниковое знание, которое также включает в себя сведеМедушевская. 2008. С. 23–24.

Topolski. 1973. S. 342. Там же приводятся и примеры такого словоупотребления, взятые из работ С. Косцялковского («всякий след исторического факта, служащий познанию, реконструкции этого факта») и Г. Лабуды («Историческим источником мы назовем всякие остатки, психофизические и общественные, которые, будучи продуктом человеческой деятельности, и, одновременно, участвуя в жизни общества, приобретают таким образом способность отражать это развитие»).

ния о структурах прошлого (очевидно, приблизительные, как и всякое другое знание), и на принципы исторического профессионализма»7. Источники – это следы исторических фактов, мыслей или поступков людей.

Источники дают историку (студенту, школьнику, исследователю, читателю и т.д.) лишь первоначальную информацию, которая делает возможным конструирование исторических фактов. При этом они с самого начала обременены интерпретацией историка, который формулирует вопросы, вопросы же имеют свои основы, глубоко укорененные в языке.

Как писал Е. Топольский: «когда я формулирую вопрос, я уже должен иметь какое-то знание (состоящее хотя бы в том, что я чего-то не знаю)»8.

Анализ исторического источника зависит не только от знаний исследователя и поставленных им вопросов, но и от исторической обстановки. О.М. Медушевская подчеркивала, что «никакой письменный текст не сможет передать информационного ресурса пространственных отношений вещи или пространственных отношений созданной вещи и того окружения, в которое она вписана»9. Кроме того, интерпретация зависит от того, с какой позиции интерпретируется рассказ источника.

Пути интерпретации источника определяются современным исследователем в той же степени, в какой и создателем этого источника, человеком прошлого10. Для научного исследования очень важно повторное обращение к тому же самому источнику и повторный его анализ, делающий возможной более глубокую интерпретацию. В этом последнем уверены и Топольский, и Медушевская11.

Извлеченную из источников информацию можно считать достоверной, но мы должны помнить, что она никогда не является ни полной, ни адекватной, поскольку мы никогда не можем быть уверены в полноте своего восприятия. Практически, это информация, которую нам удалось извлечь на данный момент, в определенных условиях, в частности — при определенном состоянии науки. Те аспекты прошлого, которых извлечь из источника пока еще не удалось, имеют потенциальный характер. Исследуя новый источник, задавая ему новые (другие) вопросы, мы можем получить новый взгляд на прошлое. Как пишет О.М. Медушевская, «формируется определенный диалог между зрителем или участником наблюдения и теми интелектуальными продуктами, которые Topolski. 1998. S. 35.

Медушевская. 2008. С. 43.

Topolski J. 1998. S. 38; Медушевская. 2008. С. 64.

Тереса Мареш. Историческое познание или историческое мышление? создаются на этом уровне»12. Е. Топольский добавляет: «Историк получает сведения, нагруженные интерпретацией его информатора, зависимые от уровня знаний и системы ценностей последнего»13. В такой ситуации историк вынужден вычленять из текста источника информацию об отдельных фактах, "отсеивать" из текста источника риторическую компоненту. Как подчеркивает Ежи Топольский, исторический источник не является источником истины14.

Часто бывает так, что мы не располагаем непосредственной информацией о событиях и вынуждены исследовать их по косвенным данным. В такой ситуации извлеченные из источников сведения служат исключительно как ориентиры мыслительного процесса, ведущего к объяснению того или иного факта в контексте выдвинутой нами гипотезы. Если ориентиры видны, значит наше умозаключение логично. И здесь мы подходим к вопросу, вынесенному в заглавие статьи. Историческое «познание» или историческое «мышление»? Этот вопрос неоднократно затрагивается в книге О.М. Медушевской15. Работа с источником это не только считывание и добыча информации. Работа с источником – это мыслительный процесс, включающий в себя анализ, умозаключения, сравнения и т.п. Именно поэтому Медушевская уделила внимание интерпретации гипотезы и аналитике (построению умозаключений).

Е. Топольский задал себе и своим читателям вопрос: «Способен ли исторический источник, или даже все доступные исторические источники привести нас к прошлому подобно тому, как след приводит охотника к зверю, а отпечатки пальцев указывают детективу на убийцу»16.

Ответ был категоричным: нет, так как это прошлое уже не существует.

Сколь бы ни был велик объем собранной информации, мы так и не увидим прошлого целиком. Отсюда вытекает заключение: историк не «реконструирует», а «конструирует» прошлое. О.М. Медушевская также указала на эту проблему, написав, что в историческом источнике представляется определенная конструкция. Историк проводит деконструкцию, т.е. выявляет информационный ресурс. Но в конце (и в этом отличие позиции О.М. Медушевской от позиции Е. Топольского) историк «осуществляет реконструкцию, т.е. представляет произведение как явление мышления индивида и его эпохи»17.

Медушевская. 2008. С. 43.

Topolski. 1998. S. 44.

Медушевская. 2008. С. 61.

Topolski. 1973. S. 36.

Медушевская. 2008. С. 282.

Для конструирования исторического повествования принципиально важно не только избегать противоречий, давать определения, создавать классификации и использовать системы категорий. Столь же важно понимать, как, собственно, рассуждают историки. Рассуждения в истории могут быть трех типов – дедукция, редукция и индукция.

Работая с источником, историк не только узнает (или пробует узнать) факты прошлого. Он также осуществляет историческое мышление.

Историческое мышление как логическая операция, сопровождающая конструирование прошлого, неотъемлема от идеологии. Ежи Топольский называет в данной связи три пласта идеологии. Первый – это идеология историка как представителя данных социума и этноса, отождествляющего себя с этими группами, второй – идеология историка как личности, преследующей собственные (в том числе научные) цели, третий – профессиональная идеология ученых, в число которых входят и историки18. Между этими тремя идеологиями могут возникать (и возникают на практике) разного рода противоречия, которые могут быть обусловлены, например, принадлежностью историка к той или иной нации / конфессии, и связанными с этим предпочтениями, личными целями и групповым этосом научного сообщества. В результате появляется повествование, имеющее статус «исторического», но вовлеченное в идеологическое пространство, а получившееся произведение реализует определенные риторические каноны.

О.М. Медушевская указала, кроме того, на «конфликт интерпретаций». По ее мнению, конфликт интерпретаций возникает при расхождении между тем, о чем думал автор текста, и тем, о чем думает его читатель19. Ежи Топольский показывает, что основную роль в передаче исторического знания играет сам его потребитель, или читатель. Топольский противопоставляет «семантического» (наивного) и «семиотического» (критического) читателей. Наивный читатель осуществляет исключительно т.наз. семантическую интерпретацию, то есть воспринимает текст в его буквальном значении, в то время, как критический читатель совмещает семантическую интерпретацию с критическим отношением к содержанию текста20. О.М. Медушевская также обратила внимание на эту проблему, указав на эмоциональное общение между автором исторической информации и исследователем, а также между исследователем, создающим исторический нарратив, и читателем его рассказа21.

Topolski. 1973. S. 148.

Медушевская. 2008. С. 234.

Topolski. 1996. S. 152.

Медушевская. 2008. С. 75.

Тереса Мареш. Историческое познание или историческое мышление? Ежи Топольский называет еще одну проблему интерпретации текста (понимаемого здесь как историческое повествование), состоящую в том, что необходимо принимать во внимание как цели произведения и намерения автора, так и интенции читателя. «Лишь объединение интенций читателя (т.е. того, что читатель способен в тексте найти и ожидает от него) с целью произведения и намерениями автора дает некое интерпретационное целое»22.

В результате критики источника, являющейся основанием исторического конструирования, мы получаем некую совокупность информации об отдельных исторических фактах. На основании этой информации историк приступает к созданию текста, задача которого – передать читателям то, что историк думает об описываемом им фрагменте прошлого. Так возникает «видение прошлого историком». Автор исторического повествования демонстрирует читателю то, каким образом он выстроил картину прошлого. Это одно из множества возможных видений прошлого. Читатель, в свою очередь, получает некое описание прошлого (фактов и исторического процесса), но не может сказать, является ли это описание и выражающая его словесная форма точными, так как мы не знаем, каково это прошлое было в действительности. Описание представляет некое историческое видение прошлого. Как отметил Е. Топольский, «нельзя сравнивать повествование с исторической действительностью»23.

О.М. Медушевская была уверена, что результаты человеческого мышления сохраняются в ходе исторического развития24. «Человеческое мышление, – писала она, – может быть познано в той мере, в какой человек захотел и смог запечатлеть свои мысли вовне, в продуктах своего творчества»25. И эта констатация внушает оптимизм.

Завершим наши размышления словами О.М. Медушевской: «Человеческая деятельность направлена на познание механизмов функционирования реальных связей окружающего мира. Постижение этого механизма есть жизненная потребность мышления»26.

Другое высказывание О.М. Медушевской может служить ответом на вопрос, поставленный в заглавии статьи: «одно определение информации связано с процессами передачи знания, т.е. с процессами коммуникации, а другое – с когнитивным мыслительным процессом индивида Topolski. 1996. S. 153.

Topolski. 1998. S. 159.

Медушевская. 2008. С. 13.

и ничем другим»27. Добавим, со своей стороны, что как историческое мышление сопровождает историческое познание, так и познание прошлого происходит путем исторического мышления. Пользуясь математической лексикой, позволим себе констатировать, что историческое познание является подмножеством исторического мышления. Историческое познание содержится в историческом мышлении. Термин «историческое мышление» является более широким.

БИБЛИОГРАФИЯ

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 361 с.

Mikiewicz B. Wstp do bada historycznych. Warszawa; Pozna, 1974.

Topolski J. Metodologia historii. Warszawa, 1973.

Topolski J. Wprowadzenie do historii. Pozna, 1998.

Topolski J. Problemy transmisji wiedzy historycznej w edukacji szkolnej // Wiadomoci historyczne. 1996. Nr 3.

Мареш, Тереса – доктор, адъюнкт Института истории и международных отношений Университета Казимира Великого в Быдгоще (Польша); teresamaresz@ukw.edu.pl

ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ ЭПОХИ ПОСТМОДЕРНА

ПРИМЕТЫ НОВОЙ ПАРАДИГМЫ

С позиций культурологии в источниковедении эпохи Постмодерна намечаются стадии формирования новой парадигмы от «неклассического» знания через «постклассическое» к «постнеклассическому» источниковедению. Источниковедение когнитивной истории рассматривается как шаг к изучению соотношения профессионального и массового в сознании авторов источников и историков.

Ключевые слова: эпоха Постмодерна, источниковедение, неклассическое знание, постклассическое знание, постнеклассическое знание, когнитивная история, методы, культурология, феноменологический подход, О.М. Медушевская.

Историки привыкли к определению «неклассическое знание» и не устают удивляться, почему при ближайшем рассмотрении наше представление о неклассическом источниковедении становится все противоречивее. В представленном материале речь пойдет о месте неклассического знания в источниковедении эпохи Постмодерна.

Опыт изучения истории исторической науки показывает, что многие рассуждения в современной научной литературе о смене парадигм, как и попытки разграничить этапы современного наукознания в пределах нескольких десятилетий, больше похожи на опыты создания биографии человечества с точки зрения жизни индивидуального человека. Они очень важны для понимания сути происходящих изменений в масштабах жизни человека или даже целого поколения, но не дают общей картины изменений в процессе культурно-исторической эпохи. Рассуждения о постмодерне, постпостмодерне и прочих «пост» переходах в научном знании – в отечественной науке пока в основном игра образами, направленная на собственную идентичность больше, чем на реальный анализ состояния исторического знания. Если мы хотим говорить о неклассическом научном знании как социокультурном феномене, о Постмодерне как историко-культурной эпохе, то начало ее датировки надо сдвигать к рубежу XIX–XX вв. Это соответствовало бы картинам интеллектуальной истории, существующим в рамках историографии, истории философии или истории культуры. В данном сюжете хотелось бы предложить взглянуть на развитие источниковедческих знаний в пределах одной культурноисторической эпохи – эпохи Постмодерна от рубежа XIX–XX вв. до наших дней. Посмотреть на исторические знания с несколько иной историко-культурной дистанции и сравнить не историко-культурные эпохи как целое, а внутренние этапы динамики части представлений об истории внутри одной из них. Подобный подход предполагает анализ научных знаний сквозь призму современной культурологии. Культурология помогает современному наукознанию прояснить его отношения с философскими идеями с одной стороны и с повседневной жизнью научного сообщества с другой. Такая постановка вопроса соответствует апелляции О.М. Медушевской к историческому сознанию как к массовому явлению и как к части сознания профессионального научного сообщества.

Мне понятно и симпатично желание М.Ф. Румянцевой вернуть философию в практику источниковедческого исследования. Оно созвучно со стремлением О.М. Медушевской сделать конкретное источниковедение во всех его проявлениях, начиная с архивоведения, верифицируемой экспериментальной наукой. Строгой наукой, как любит подчеркивать М.Ф. Румянцева. Вполне соотносимо оно и с принципами обучения источниковедению, принятому на историческом факультете МГУ. Наши учителя, академики И.Д. Ковальченко и Л.В. Милов, вполне убедительно демонстрировали нам, студентам, выпускникам и аспирантам конца 1960х – начала 1980-х гг., что без опоры на философию конкретное источниковедение превращается в случайный набор практик. Корректно выполнять поставленные исследовательские задачи способна лишь часть из них. То же, да не сочтут коллеги за нескромность, подтверждает и моя собственная научная и педагогическая практика, достаточно длительная и разнообразная, чтобы иметь возможность делать из нее некоторые выводы методологического свойства. Это одна сторона бытования философских идей в историческом и источниковедческом знании.

С другой стороны, длительная практика работы с теоретикометодологической литературой рождает предположение, что, обращаясь к философским основаниям конкретных исследовательских стратегий и практик, мы часто пытаемся соединить воедино несколько пластов реализации научной мысли. Еще в начале 1980-х гг. А.Г. Тартаковский, рассуждая о социальных функциях исторической науки, подчеркивал, что рядом с идейно нагруженными слоями (мы почему-то до сих пор сводим их к идеологии) в науке существует целый пласт знаний, вызванных к жизни внутренней логикой ее развития и самой практикой исследовательской деятельности. Современная психология познания подчеркивает, что и эти, казалось бы, технические знания не свободны ни от аксиологии, ни от идеологии. Однако в тех когнитивных сложностях (термин Э. Гуссерля, принятый и активно используемой современной психологической наукой), которыми руководствуются исследователи в своей повседневной научной практике, их ценностно-ориентационные составляющие менее заметны. Ценностно-ориентационные составляющие когнитивных сложностей присутствуют в повседневной деятельности ученых в настолько завуалированном виде, что в пылу идейных баталий их существование можно вообще не принимать во внимание, что делалось и продолжает делаться весьма успешно с последней трети XIX века. Особенно активно эти составляющие исторического знания не принимались во внимание во второй трети ХХ столетия, например, в разгар идейного противостояния марксистской и немарксистской исторической науки. Задача борьбы с доминированием марксизма как идеологии в последнее двадцатилетие стала казаться первостепенной и многим отечественным историкам. Все, что не было марксизмом, они вообще перестали считать идеологией. Однако сама постановка проблемы о соотношении массового и профессионального в сознании историка невозможна без возвращения к вопросу о роли идеологизированных компонентов в рассуждениях ученого. В том числе и в его отношении к философии и философским идеям.

Сами же философские идеи нередко действуют на историков гипнотически. Историки невольно относятся к ним как к фетишам, имеющим магическое значение. И на первый план со временем вольно или невольно выдвигают проблемы преподавания источниковедческих дисциплин во всем их развивающемся многообразии. Поскольку эта сфера довлеет над сознанием практикующих теоретиков и методологов, задачи пропедевтики в конце концов заставляют нас приближать тенденции философской мысли к повседневной преподавательской практике и соединять воедино первостепенное во внутренней логике науки и второстепенное, а то и третьестепенное в эволюции философской мысли или интеллектуальной деятельности. Искать же философские идеи в неизменном виде в разных пластах исследовательской практики, скорее всего, не очень функционально. Найденное всегда будет фрагментом, более или менее значительной, но деталью. И неминуемо подействует на концептуальное целое, рассыпая его на нестыкующиеся части. Нам потребуется все больше внутренних граней для осмысления существа непосредственно наблюдаемой интеллектуальной панорамы. И ее составные части постоянно будут менять конфигурацию, как в калейдоскопе при малейшем нарушении равновесия, фактически – при каждом изменении точки отсчета.

Инициируя настоящий круглый стол, М.Ф. Румянцева обратила внимание, что «при знакомстве с книгой “Теория и методология когнитивной истории” бросается в глаза минимальное количество ссылок на задействованную в построении концепции литературу»1. Подобное явлеРумянцева. http://ivid.ucoz.ru/publ/medushevskaja_90/om_rumianceva/15-1-0-114.

ние отмечали издатели творческого наследия гениального отечественного психолога Л.С. Выготского, основоположника культурно-исторической теории, которая изменила лицо современной психологической науки. Более того, при попытках сверить его ссылки с упомянутыми исследователем работами выяснилось большое количество несовпадений. Не стоит обвинять или извинять создателей новой исследовательской парадигмы за неполноту или неточность цитирования и ссылок. Это особенность построения принципиально нового знания. В его основе лежит масса микроассоциаций. Проследить за ними сам автор не в состоянии. Не очень повезет и исследователям творчества такого ученого, поскольку самоописания будут неполными и не всегда точными. На помощь может прийти моделирование когнитивных сложностей, а это трудоемкая работа, требующая специальных знаний и навыков, которыми современное источниковедение только учится пользоваться. Пока же можно попытаться обозначить векторы изменений, чтобы наметить систему ориентиров, в которые можно было бы вписать будущие модели.

Как и интеллектуальная история, культурология рассматривает работы ученых как духовные творения и выделяет несколько пластов их существования в пространстве и во времени. Как отмечают культурологи, одной из методологических задач культурологии в осмыслении судьбы произведений культуры, существующих в пространстве многих культур и живущих в двух временах – малом (сегодня) и большом (всегда), становится рационализирующая попытка избавления от излишней метафизичности, которую «навевает» на нее «философия культуры»2. Возможно, «излишняя метафизичность» мешает найти точки соприкосновения в истории немецкого и русского неокантианства. Принадлежность ученого к определенной «школе» весьма условна, в его взглядах и творчестве не могут не находиться компоненты разных исследовательских парадигм.

Разграничения же ведутся по наиболее заметным признакам. Их заметность – не гарантия, что именно эти свойства являются системообразующими в динамике интеллектуальной жизни и развитии научной мысли.

Можно вспомнить, например, «Очерк русской дипломатики частных актов» А.С. Лаппо-Данилевского. Отдел третий «Документальное построение частных актов» – не самый большой в этой книге3, но именно в нем присутствует классика неклассического источниковедения.

Картина науки, предстающая перед учеными, при отсутствии должной дистанции дробится на множество проблемных полей. Каждое Лаппо-Данилевский. 2007. С. 132-181.

С. С. Минц. Источниковедение эпохи Постмодерна… из них до поры до времени претендует на самостоятельное существование. Сознательное упрощение мозаичности картины, распадающейся перед нашим взором на калейдоскоп меняющихся деталей, помогает выделить тенденцию развития научных знаний, зафиксировать тот вектор, который и становится стержнем духа времени. Той неповторимой интеллектуальной обстановки, которая делает наше «сегодня» частью культурно-исторической эпохи, через которую наша современность как практика повседневной жизни входит в большое историческое время и в цивилизацию всего человечества.

В культурологии господствует системный подход. В системном анализе залогом успешности его применения выступает корректное выделение системообразующих компонентов. В изменении источниковедческой парадигмы, в ее эволюции от классического к неклассическому знанию, в изменении и совершенствовании самого неклассического знания хочется выделить, прежде всего, такие системообразующие элементы, как представления об источниках и методах их интерпретации. При этом речь пойдет не обо всех переходах существующих парадигм, а лишь о внутренних качаниях маятника исторического знания внутри познавательного поля Постмодерна. Фактически речь пойдет тоже об образах, но образах, помогающих понять тяготение не человека, а науки как историко-культурного явления к точности за счет апелляции к рациональному мышлению или к образности за счет более заметного обращения к воображению и даже мистицизму. Взгляд на интеллектуальную историю не новый, но со времен лорда Болингброка, И. Канта, И.-Г. Гердера, А. Вебера, Ф. Броделя или Г. Померанца, получающий все новые и новые конкретизации. Творчество О.М. Медушевской дает возможность внести еще несколько штрихов в складывающуюся картину эволюции представлений об источниковедении и его эвристических возможностях. Картина, нарисованная здесь, – скорее гипотеза, нежели установленный факт, однако многое в ней, как представляется, дает материал к размышлениям.

Прежде всего, о хронологических и парадигмальных границах Постмодерна как культурно-исторической эпохи.

Время источниковедения в рамках эпохи Модерна с ее тяготением к классическому научному знанию началось с философской истории 1730– 90-х гг. Классическому источниковедению потребовалось более двух столетий, чтобы освоить понятие «документ» и создать представление об историческом источнике, превратить его в научную теорию. Решать эту сложную задачу пришлось в конечном итоге применительно лишь к одному типу источников – к письменным источникам. В практике професКогнитивная история сионального обучения именно письменные источники даже в учебных пособиях 1960-1990-х гг. еще фигурируют как основные.

Теория исторического источника складывается в эпоху Модерна на базе осознания достоинств и недостатков письменных источников.

Отсюда их деление на остатки и предания. Оно представлялось очень условным и не очень удовлетворительным с момента своего появления, но продолжает существовать до сих пор. В наукознании последней трети ХХ – начала XXI в. эта теория, созданная позитивизмом, продолжает существовать в новом терминологическом одеянии и со ссылкой на опыт социологии. Последняя не случайно получила статус законодательницы современной моды на научность в истории. В социологии письменные источники монополии не имеют. Под влиянием социологии концепция «остатков и преданий» выглядит как деление источников на «первичные» (аутентичные) и «вторичные» (интерпретации). Такое упрощение вполне закономерно. В истории тоже появилось много проблемных полей, в которых письменным источникам уже не принадлежит пальма абсолютного превосходства. И работа с источниками иных типов (произведениями искусства, например, или с вещественными источниками) уже не кажется такой знакомой и привычной, как с письменными источниками. На первых порах ей требуется упрощение, и историки поколения 1990-2010-х гг. охотно на него идут, отказываясь от осмысления видового разнообразия изучаемого материала.

Начало эпохи Постмодерна четко обозначила революция в физике.

Социогуманитаристика раньше естественных наук начала осознавать эвристические возможности анализа органических систем, но затем оказалась далеко позади коллег из точных и естественных дисциплин из-за многомерности социокультурных систем.

Неклассическое источниковедение в рамках эпохи Постмодерна учится работать не с письменными источниками, а с текстом как структурой знаков и смыслов и системой значений. И опирается историческое знание Постмодерна не на текстологию или герменевтику, а на лингвистику и психологию. Именно они помогают теоретизировать неклассическое источниковедческое знание и транслировать его в массовое профессиональное сознание.

Неклассическое знание в рамках эпохи Постмодерна имеет разные формы. Внутренний маятник исторического знания раскачивается в рамках эпохи Постмодерна под воздействием притяжения понятия «текст». Первой высшей точкой амплитуды становится то, что было уже современниками осознано как «неклассическое» источниковедение с С. С. Минц. Источниковедение эпохи Постмодерна… его представлениями о тексте, нагруженном категориальным смыслом.

То есть о тексте, в котором слова не всегда общезначимы. Второе качание – «постклассическое» источниковедение с его тягой к материализму как основной составляющей рационализированного исторического знания вообще. Следующее качание тяготеет к «постнеклассическому»

источниковедению с его стремлением к рационализированному осмыслению внутреннего мира авторов текстов (ученых в том числе) и векторов работы их сознания. Но маятник движется в поле знания. И «чистые формы» в нем, как правило, выделяются post factum, уже при взгляде с определенной временной дистанции.

О «постнеклассическом» научном знании и источниковедении плодотворно рассуждают современные науковеды. Эти процессы подробно освещены и в отечественной науке в работах Л.П. Репиной, М.Ф. Румянцевой, И.М. Савельевой и А.В. Полетаева, Л.Р. Хут и мн. др. «Постклассическому» источниковедению пока «везет» меньше. В наше кризисное время о нем постарались забыть, как о признанном неудачным отрезке трудного утомительного пути. Остался позади, и слава Богу. Но историкам еще не раз возвращаться к этой как будто пройденной и преодоленной точке. Ведь качание маятника достаточно симметрично внутри довольно устойчивых границ поля познания, тяготеющего к понятию «текст». И симметрия чередования пограничных приливно-отливных волн достаточно долго не нарушается ни при их медленном затухании или усилении, ни при еще менее заметном с близкого расстояния постепенном изменении их траектории.

Качание маятника в источниковедческом знании эпохи Постмодерна вызывается потребностью переводить единичные научные теории в алгоритмы обучения профессии, т.е. их постоянно приходится делать частью массового исторического профессионального сознания. Во второй половине 1990-х гг., едва зафиксировав наличие постмодерна как явления российской науки, исследователи вынуждены были выделить как минимум три переходных формы «пост»модерных парадигмальных конструкций. И только при обращении к постпостпостмодерну в их рассуждениях появилась констатация присутствия в историческом знании не только тяги к постмодерну, но и стремления к его рационализации и «сциентификации». А это устойчивые признаки «постклассического» знания.

Давайте посмотрим на эпоху после Модерна с точки зрения внутренних колебаний волн поля исторического знания. Упростим их, как сделано выше, до маятниковых качаний. Для их характеристики введем полюсные понятия – представления о «неклассическом», «постклассиКогнитивная история ческом» и «постнеклассическом» массовом историческом сознании. Эти измерения выглядят как определенные эпохи в профессионализации исторического знания, но применительно к жизни конкретных поколений ученых. Психологические механизмы делают изменения в парадигме массового сознания устойчивыми в течение активного творчества деятелей трех поколений (около 60-ти лет). Система таких изменений была смоделирована и описана в 1970–1980-х гг.4 Четко просматривается ее присутствие и в истории интеллектуальной жизни эпохи Постмодерна. Источниковедческое знание – одна из ее составляющих.

«Неклассическое» источниковедение (то, которое пришло вслед за эпохой Модерна) последовательно учится работать с текстом, используя не только идеи позитивизма и модернизированного прочтения трудов И. Канта, но и открытия психологии и лингвистики. Не случайно у истоков профессионализации источниковедения как научной и учебной (!) дисциплины стояли психолингвисты Ланглуа и Сеньобос5. «Неклассическое» источниковедение ищет значения текстов (письменных источников) и теряет классическое представление об устойчивости и неизменности документов (Баденская школа). Оно же ищет устойчивые компоненты структуры текста и открывает понятие «формуляр» (А.С. ЛаппоДанилевский). «Неклассическое» источниковедение осваивает меры измерения социокультурных феноменов и открывает относительные шкалы (А. Вебер, Л.П. Карсавин и М. Шелер). Оно ищет системные характеристики текста и открывает хронотоп как организующий момент внутреннего пространства текста (М.М. Бахтин). Никакие другие понятия не смогли более наглядно продемонстрировать механизм формирования внутренней свободы автора текста по отношению к социокультурному контексту своей эпохи, произведения (духовного творения по А. Веберу) – по отношению ко времени его появления.

«Постклассическое» источниковедение постигает материальную природу текста как духовного творения, утрирует ее на первых порах.

Но за упрощенностью или усложненностью формулировок просматривается напряженная работа по освоению многообразия и вариабельности текстов, изучается их разброс по формам кодирования информации.

«Постклассическое» источниковедение шире, чем «неклассическое», выходит за рамки событийного поля исторического исследования. Оно формулирует понятие «текст» с точки зрения семиотики (Ю.М. Лотман) и теории информации (И.Д. Ковальченко), находит ступени перехода от Ланглуа, Сеньобос. 1899.

С. С. Минц. Источниковедение эпохи Постмодерна… признания принципа системности в истории к практике применения приемов системного анализа для решения конкретных исследовательских задач. Благодаря количественным методам «постклассическое» источниковедение находит конкретные пути соединения источниковедения с историей культуры. Б.А. Романов в книге «Люди и нравы Древней Руси» (1947 г.) выстраивает эту связь интуитивно. И.Д. Ковальченко и Л.В. Милов моделируют ее через конкретные стратегии и практики системно-структурного метода. В трудах О.М. Медушевской и Б.Г. Литвака она воссоздается через структурный анализ документооборота.

«Постклассическое» источниковедение целенаправленно ищет системные характеристики текста и открывает зависимость видового деления источников от их социальных функций (совместный доклад С.М. Каштанова и А.А. Курносова об эволюции видов источников, прочитанный в 1972 г., и первый учебник источниковедения выпуска 1973 г. под редакцией И.Д. Ковальченко, допустивший концептуальный плюрализм в характеристике источников разных эпох и видов).

В рамках «постклассического» источниковедения рушится приоритетное положение письменных источников в источниковедческом знании. Разрушает его понятие «массовые источники».

«Постнеклассическое» источниковедение приоритетным делает изучение соотношения устойчивости и изменчивости в тексте. В рамках системного метода оно рассматривает единство формы и функций текста.

Через понятие актуальной и скрытой информации выходит на анализ сознания создателей текстов. Осваивает понятие когнитивной сложности и через него выходит на характеристику вещественной природы исторического источника. Понятие «вещь» в применении к историческому источнику подчеркивает его связь с повседневной жизнью и историей интеллектуальной деятельности, овеществляющей себя процессом создания духовных творений. Своим последним трудом «Теория и методология когнитивной истории» О.М. Медушевская создает понятие «когнитивная история». В нем снимается противоречие в понимании источниковедами специфики письменных и неписьменных источников, а формулярный анализ выводится на изучение исторической конкретики повседневной жизни, моделирование форм и состояний индивидуального и массового сознания. Когнитивная история превращает феноменологический подход в набор конкретных стратегий и практик источниковедческого анализа.

Когнитивная история дает возможность уже на практике рассматривать соотношение массового и профессионального в самм профессиональном сознании. Не случайно в самом первом сообщении КруглоКогнитивная история го стола в честь 90-летия О.М. Медушевской, представленном Н.А. Мининковым, и дальнейших материалах, представленных в этом разделе сайта Источниковедение.ru, настойчиво звучит мотив «истории историка». Источниковедение эпохи Постмодерна рассматривает текст как окно в сознание его создателя. Это главный вектор неклассической источниковедческой парадигмы, ее генеральная установка. В реализации этой установки – немалая заслуга О.М. Медушевской.

БИБЛИОГРАФИЯ

Ланглуа Ш.-В., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории / пер. с фр. А. Серебряковой. СПб.: О.Н. Попова, 1899. 280 с. (Образовательная б-ка; сер. 2, № 3-4).

Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов / подгот. текста А.И. Андреева, с испр. и доп. Е.А. Ростовцева. СПб. : Северная Звезда, 2007. 284 с.

Люсый А.П. Поэтика предвосхищения: Россия сквозь призму литературы, литература сквозь призму культурологии: теоретическая комедия. М.: КМК, 2011. 570 с.

Минц С.С. Мемуары и российское дворянство: источниковед. аспект ист.-психол.

исслед. СПб. : Нестор, 1998. 260 с.

Румянцева М.Ф. Концепция когнитивной истории Ольги Михайловны Медушевской: приглашение к дискуссии // Источниковедение.ru [Электронный ресурс]:

страница Научно-педагогической школы источниковедения / редкол. : Д.A. Добровольский и др. – Электрон. дан. – [М. : Б. и.], cop 2010-2013. – Режим доступа:

http://ivid.ucoz.ru/publ/medushevskaja_90/om_rumianceva/15-1-0-114, свободный.

Минц Светлана Самуиловна – доктор исторических наук, профессор кафедры дореволюционной отечественной истории Кубанского государственного университета; smintz@kubsu.ru

ТЕОРИЯ ИСТОЧНИКА И ОБРАЗ ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ

В КОНЦЕПЦИИ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ

Автором представлен опыт интерпретации концепции когнитивной истории О.М.

Медушевской, поставлена проблема изучения ее идей в контексте научных традиций развития отечественного источниковедения.

Ключевые слова: О.М. Медушевская, когнитивная история, теория источника, источниковедение, гуманитарное знание, научные традиции.

Мое знакомство с Ольгой Михайловной произошло в далекие уже 1970-е годы, когда я, заканчивая аспирантуру в Уральском госуниверситете в Свердловске, представила на кафедру Вспомогательных исторических дисциплин тогдашнего Историко-архивного института свою диссертацию, задуманную в виде анализа комплекса источников по одной из проблем истории горнозаводского Урала. Строгое отношение к представленным работам1, которые потом защищались в диссертационном совете института, сопровождалось теплым и внимательным отношением всех членов кафедры к аспирантам. До сих пор с благоговением смотрю на небольшую коллекцию кафедральных изданий, подаренных мне через день после защиты диссертации (1977). Среди них и учебное пособие О.М. Медушевской «Теоретические проблемы источниковедения» (1977) с ее дарственной подписью. Вспоминаю ее: скромно одетую, строгую и одновременно необычайно добросердечную, наверное, хорошо понимавшую некоторую мою провинциальную скованность и своим вниманием меня ободрявшую и поддерживающую. Ее имя к этому моменту мне уже было известно по автореферату ее докторской диссертации с одноименным названием (1975).

С начала своей профессиональной работы я стремилась держать в поле зрения блок источниковедческих исследований, среди которых Поясню, что в 1975–76 гг. на кафедру были представлены и обсуждались две диссертации тогдашних аспирантов только что созданной на историческом факультете Уральского госуниверситета кафедры источниковедения и историографии – Н.Н. Алеврас и В.Д. Камынина. Моим куратором по кафедре Вспомогательных исторических дисциплин была определена И.А. Миронова, а у моего однокашника эту роль выполнил М.Н. Черноморский.

особенно внимательно отслеживала научные публикации Ольги Михайловны. До сих пор храню конспекты некоторых ее статей 1960-70-х гг., благодаря которым осуществлялось знакомство с зарубежными исследованиями в области источниковедения. Они впоследствии составили основу ее известной книги «Современное зарубежное источниковедение» (1983). Фигуру О.М. Медушевской можно рассматривать как одну из центральных в среде советских историков-методологов, работающих над проблемами источниковедения. Глубокая теоретичность ее работ осознавалась и подчеркивалась историками-современниками.

Помнится, в 1970-е гг. стали говорить об источниковедении как о «царице исторической науки». Признаюсь, что далеко не сразу я согласилась с этой метафорой (не вспомню уже ее автора). Довольно долго мне казалось, что это – романтизированное преувеличение, поскольку источниковедение тогда воспринималось мной в значительной мере прагматично: как, конечно, принципиально важная отрасль исторической науки, но существующая во имя выработки собственно исторического знания. Однако с течением времени мысленно я не раз возвращалась к вопросу о месте источниковедения в системе исторической науки и других научных областей, озвучивая этот сюжет в учебном курсе лекций по источниковедению. В моем сознании наметилось то, что потом обозначат как междисциплинарные коммуникации.

Цикл работ Медушевской на рубеже веков и последняя ее монография по когнитивной истории возвращают меня к формуле «источниковедение – “царица исторической науки”». Более того, концепция Медушевской, ориентированная на принцип «строгого знания», убедительно создает новый образ источниковедения, который актуализирует проблемы дисциплинарных границ и дисциплинарных коммуникаций. Несомненным научным открытием надо считать то, что Медушевской удалось через когнитивную природу исторического источника раскрыть смысл и место источниковедения в гуманитарных науках. Оно предстает в виде «системообразующего основания гуманитарного знания»2. Бумеранг возвращается: то, что, практически, интуитивно наметилось в науке 1970-х гг. относительно понимания значения, функции и места источниковедения в гуманитаристике3, в книге Медушевской обрело доказательность на базе разработанной ею теории и методологии когнитивной истории.

Цитируется фрагмент названия рубрики Круглого стола.

В 1980-е гг. появился ряд монографий, в которых эта тенденция получила первую реализацию. См.: Емельянов. 1980; Котков. 1980; Бельчиков. 1983.

Н. Н. Алеврас. Теория источника и образ источниковедения… в контексте национальной научной традиции Притягательность идей О.М. Медушевской объяснима целым рядом составляющих элементов ее позиции. Она своей научной программой осуществила важнейшую функцию связи времен и традиций в науке. Ей удалось органично соединить в своей концепции национальный опыт историко-источниковедческого знания с идеями мировой историографии в области методологии истории. Национальная составляющая в ее подходе берет начало в дореволюционной науке. О связи ее идей с представлениями А.С. Лаппо-Данилевского в данном случае можно специально не говорить как об уже хорошо известном факте (см., например, ее собственные работы о Лаппо-Данилевском, статьи о ней А.Н. Медушевского, М.Ф. Румянцевой, Р.Б. Казакова).

Более целесообразно задаться вопросом о связи ее источниковедческих взглядов с научной традицией советского времени. Несомненно, 1960-80-е годы можно считать периодом подъема в области отечественных разработок проблем историко-научной теории и методологии. Отдельные статьи, сборники (в том числе знаменитый – «Источниковедение: теоретические и методические проблемы», 1969), серийные издания типа «Источниковедение отечественной истории» (1970-80- е гг.) и другие исследования по методологии истории и теоретическим проблемам источниковедения разных авторов, многие из которых составили цвет советской науки, открывали новое предметное поле этих дисциплин. Советскому источниковедению данного времени удалось обрести научную нишу, позволившую ряду историков выработать идеи, которые методологически выходили за пределы традиционных постулатов «марксистсколенинской» науки. Само представление об историческом источнике, складывавшееся в ходе научных дискуссий, подводило к выводу о том, что это – все то, что выработало человечество в своей деятельности в виде ее «остатков». Неоспоримым достижением можно считать опыт разработки видовой классификации источников, в основе которой лежали идеи о социальной природе источника, его функциональном предназначении в момент создания и внутренней обусловленности структурированности его информации. Вырабатывался взгляд о различиях между памятником истории и источником информации. На фоне формировавшегося интереса к теории информации говорили уже о «намеренной» и «ненамеренной» информации источника, об информативном потенциале видовых комплексов и совокупностей конкретных источников. Введены были в оборот представления об аутентичном источнике, наряду с этим – о «перКогнитивная история воисточнике»4. О.М. Медушевская была активным разработчиком и носителем этих и других идей. Это выразительно раскрывается в статьях 1960-х гг., в ее докторской диссертации. Определенный налет лексики советской науки с традиционной апелляцией к марксистско-ленинской методологии, понятно, можно вынести за скобки.

В науку того времени исподволь начинают проникать идеи «школы Анналов», ряда зарубежных социологов и философов. Поэтому сравнительно легко и быстро в 1990-е годы в отечественном знании и в разнообразных трудах О.М. Медушевской формируются новые принципы и понятийная лексика, соответствующие складывавшимся идеям в области методологии истории и источниковедения. Обращаясь к совокупности работ О.М. Медушевской, созданных в 1990-е гг. и в последние годы ее жизни, вполне понимаешь, как долго ей пришлось ждать того времени, чтобы вынашиваемые втуне идеи расцвели пышным букетом именно в это – постсоветское время.

Наиболее концентрированно ее методологическая концепция предстала перед широкой научной и учебно-образовательной аудиторией в известном учебнике по источниковедению5. Написанный ею первый раздел с одной стороны, предстал как инновация в отечественном историко-методологическом знании, переживавшим процесс своего обновления. С другой стороны, истоки ряда позиций данного раздела узнаваемы, будучи связанными с традициями отечественной (дореволюционной и советской) и зарубежной методологической практикой XIX– XX вв., с опытом самого автора раздела. В то же время, несомненно, реализованный в разделе учебного пособия процесс пересмотра и системного обновления источниковедческого знания в области его теории, совершенно по-новому поставил тогда ряд вопросов – о социальноинформационной природе источника, об источниковедении как науке о человеке, структуре источниковедческих исследований, междисциплинарном потенциале источниковедения. Помню, какое сильное впечатление произвела на меня теория источника, предложенная О.М. Медушевской. Источниковедческие проблемы предстали как своего рода «знакомый незнакомец». Особенным откровением звучало новое понимание предмета источниковедения: «Источниковедение изучает не просто исторический источник. Оно изучает систему отношений: человек – произведение – человек»6.

См. Ковальченко. 1982. С. 139.

Источниковедение: Теория, история, метод… 1998.

Н. Н. Алеврас. Теория источника и образ источниковедения… Последняя книга О.М. Медушевской воспринимается как новый виток ее размышлений, позволивший явление источника и научный потенциал источниковедения представить в качестве методологического ядра новой дисциплинарной области – исторической когнитивистики.

Источниковедение предстает как антропологически ориентированная отрасль гуманитарного знания, нацеленная на изучение совокупности интеллектуальных продуктов, являющихся результатом целенаправленной деятельности человека. Через феномен источника, раскрываемый ею как следствие проявлений когнитивных свойств человека (его мышления и материальных результатов интеллектуальной деятельности), перед читателем возникает образ новой информационной теории, основанной на феноменологическом подходе.

Поясняя свою феноменологическую позицию, О.М. Медушевская подчеркивает: «…Наука не привносит извне или из идей познающего субъекта системности в первозданный хаос (что происходит, например, при неокантианском подходе к наукам о культуре). Напротив, феноменологический подход исходит из того, что в мире существует системность, взаимосвязанность, которую исследователь и стремится открыть»7. Цитируемый фрагмент можно рассматривать как научное кредо Ольги Михайловны, которая, отмежевываясь и от позитивизма, и от неокантианства, призывает исследователей за внешней формой интеллектуальных продуктов (эмпирических объектов) видеть «имманентный порядок вещей» (с. 14).

Эти, как минимум, основополагающие положения теории когнитивной истории, разработанной О.М. Медушевской, позволили предложить современному научному сообществу образ информационной среды и алгоритмы опосредованного информационного обмена как результаты функционирования живой (человеческой) системы. Ядро этой системы занимает человек, творчески и целенаправленно осваивающий мир и познающий самого себя в нем. Функционально-целевая природа интеллектуального продукта-источника, по О.М. Медушевской, является основой понимания самих источников как феноменов прошлого, познаваемости истории и выработки так называемого «строгого знания». Многообразие же форм и видов интеллектуальных продуктов определяет их информационно-познавательный потенциал в масштабах предметных полей всех наук о человеке.

Медушевская. 2008. С. 14. Далее при цитировании страницы этой книги указываются в тексте в скобках.

Исторический источник как интеллектуальный продукт:



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |


Похожие работы:

«МОСКОВСКИЙ ЦЕНТР КАРНЕГИ Владимир Милов, Иван Селивахин ПРОБЛЕМЫ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ Рабочие материалы № 4, 2005 Москва Серия Рабочие материалы основана в 1999 г. © Carnegie Endowment for International Peace, 2005 Полная или частичная перепечатка данной публикации возможна только с письменного согласия Московского Центра Карнеги. При цитировании ссылка на издание обязательна. Московский Центр Карнеги Россия, 125009 Москва, Тверская ул., 16/2. Тел.: (095) 935-8904. Факс: (095) 935-8906. Эл....»

«Изменение климата и возможности низкоуглеродной энергетики в России Общественный доклад 2012 2 Изменение климата и возможности низкоуглероднойэнергетики в России. – М. РСоЭС, 2012 Этот материал подготовлен рабочей группой по климату и энергетике Российского Социально-Экологического Союза и участниками проекта Декоматом для привлечения внимания общественности к проблеме изменения климата, проблеме последствий использовании ископаемого топлива, рисков и опасностей атомной энергетики, В брошюре...»

«ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО НЕЗАВИСИМАЯ ЭНЕРГОСБЫТОВАЯ КОМПАНИЯ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ Годовой отчёт 2008 Предварительно утверждён Советом директоров ОАО НЭСК (протокол от 15 мая 2009 г.) и вынесен на утверждение Годовому общему собранию акционеров Генеральный директор А.А. Невский Главный бухгалтер Е.Л. Пехова СОДЕРЖАНИЕ Обращение к акционерам Председателя Совета директоров и Генерального директора Общества 5 О компании 11 Корпоративное управление 17 Производственная деятельность 25...»

«Публичный доклад МОУ СОШ № 20 по итогам 2010-2011 учебного года Структура доклада: 1. Основные направления развития системы образования города Нижний Тагил, реализуемые МОУ СОШ № 20 в 2010-2011 учебном году 2. Реализация приоритетного национального проекта Образование; 3. Реализация национальной образовательной инициативы Наша новая школа 4. Основные финансово-экономические показатели деятельности и развития МТБ. Сокращение неэффективных расходов. 5. Обеспечение условий для предоставления...»

«0 ФОНД РАЗВИТИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ОГЛАВЛЕНИЕ 1 ФОНД РАЗВИТИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ТРАДИЦИОННЫЕ МЕДИА В 2020 ГОДУ: ТЕНДЕНЦИИ И ПРОГНОЗЫ Условным горизонтом прогноза в этом докладе выбран 2020 год, до которого остается менее семи лет. И если в масштабе истории этот срок можно посчитать 2 незначительным, то для отрасли медиа, стремительно меняющейся под воздействием новых технологий и Интернета, ближайшие годы могут стать определяющими во всем ее дальнейшем развитии. Для иллюстрации этого...»

«Ядерный потенциал Республик Казахстан Астана 2014 2 1 О СИЛЬНОМ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ 28.01.2013 г. НА СЕВЕРНОМ ТЯНЬ-ШАНЕ (ПО СТАНЦИЯМ ЯДЕРНОГО МОНИТОРИНГА) Рябенко П.В., Узбеков Р.Б. ББК 31.4я 43 РГП Институт геофизических исследований КАЭ РК, Курчатов Я34 АННОТАЦИЯ В статье рассмотрен вопрос параметризации основного толчка землетрясения, на Северном Тянь-Шане 28 января 2013 г. с магнитудой mb=6.6. Изучены пространственное положение очага, геолого-тектонические особенности района, механизм Я34 Ядерный...»

«Стенограмма заседания клуба Триалог 5 октября 2006 СТРАТЕГИЯ РАЗВИТИЯ АТОМНОЙ ЭНЕРГЕТИКИ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Докладчик: Владимир Михайлович Мурогов, Доктор технических наук, профессор Государственного технического университета атомной энергетики, заместитель Генерального директора МАГАТЭ (1996-2003 гг.) В.А. Орлов: Доброе утро, коллеги и гости Клуба Триалог. Я рад открыть наше очередное сегодняшнее заседание. Для тех, с кем мы не знакомы, меня зовут Владимир Орлов. Я директор ПИР-Центра,...»

«Годовой отчёт Кафедры русского языка и литературы Инженерного лицея НГТУ за 2010-2011 учебный год Общие сведения о системе работы учителей кафедры I. Таблица 1. Общие сведения об учителях. Ученая Стаж Образование: степень, вуз, год № Дата звание, Ф.И.О. окончания, п/п рожд. категория, Общий пед. в лицее специальность дата по диплому аттестации Борисова Инна высшее, НГПИ, Учитель 1. 23.08. 24 24 Владиславовна 1987 г., русский высшей язык и категории, литература 12.02. Бубнова Галина высшее,...»

«Духоборы в Грузии: Исследование Вопроса Земельной Собственности и Межэтнических Отношений в районе Ниноцминда Хедвиг Лом Европейский центр по делам меньшинств, рабочий доклад #35 Ноябрь 2006 EUROPEAN CENTRE FOR MINORITY ISSUES (ECMI) ECMI Headquarters: Schiffbruecke 12 (Kompagnietor) D-24939 Flensburg Germany +49-(0)461-14 14 9-0 fax +49-(0)461-14 14 9-19 Internet: http://www.ecmi.de ECMI Tbilisi office: 16 Paliashvili St, 2nd Floor, 0179 Tbilisi, Georgia. (32) 223 833 ECMI Akhalkalaki office:...»

«Игналинская атомная электростанция Служба снятия с эксплуатации Проект по снятию с эксплуатации 1 блока ИАЭС на фазу выгрузки топлива Отчёт по оценке влияния на окружающую среду (U1DP0 ООВОС) A1.4/ED/B4/0006 Выпуск 07 Организатор (Заказчик) Государственное предприятие планируемой хозяйственной Игналинская атомная деятельности: электростанция Подготовитель отчёта по ОВОС: Служба снятия с эксплуатации ИАЭС Выпустил: (подпись) С. Урбонавичюс 2006 Проект по снятию с эксплуатации 1 блока U1DP0 –...»

«1 КОМИТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КУРСКОЙ ОБЛАСТИ ОБЛАСТНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ СРЕДНЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ КУРСКИЙ ТЕХНИКУМ СВЯЗИ (ОБОУ СПО КТС) ПУБЛИЧНЫЙ ДОКЛАД о результатах образовательной и финансово-хозяйственной деятельности областного бюджетного образовательного учреждения среднего профессионального образования Курского техникума связи за 2012-2013 учебный год Курск, 2013 г. 2 СОДЕРЖАНИЕ 1. Общая характеристика ОБОУ СПО Курский техникум связи 3- 1.1. Тип,...»

«Geographical Society of the USSR ALL-UNION INSTITUTE OF KARSTOLOGY AND SPELEOLOGY Gorkii University in Perm PESHCHERY (CAVES) N 16 Former Speleological Bulletin founded in 1947 PERM 1976 МИНИСТЕРСТВО ВЫСШЕГО И СРЕДНЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РСФСР ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО СОЮЗА ССР ВСЕСОЮЗНЫЙ ИНСТИТУТ КАРСТОВЕДЕНИЯ И СПЕЛЕОЛОГИИ ПЕРМСКИЙ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. А. М. ГОРЬКОГО ПЕЩЕРЫ выпуск ПЕРМЬ— ОСНОВАН В 1947 ГОДУ РАНЕЕ ВЫХОДИЛ ПОД НАЗВАНИЕМ...»

«УТВЕРЖДЁН УТВЕРЖДЁН Единоличный исполнительный орган ОАО Олкон - Решение единственного акционера ОАО Олкон Управляющая организация - ЗАО Северсталь-Ресурс ООО Холдинговая горная компания Генеральный директор А.Д.Грубман № от _ 2010 года ГОДОВОЙ ОТЧЁТ открытого акционерного общества Оленегорский горно-обогатительный комбинат (ОАО Олкон) за 2 0 0 9 год Генеральный директор ОАО Олкон: В.А.Черных (по доверенности управляющей организации ЗАО “Северсталь-Ресурс” от 18.03.2009г.) Генеральный директор...»

«Православіе и Культура ПРАВОСЛАВIЕ И КУЛЬТУРА СБОРНИКЪ РЕЛИГІОЗНОФИЛОСОФСКИХЪ СТАТЕЙ Проф. Е. В. Аничкова, Г. Е. Аанасьева, А. А. Бема, М. А. Георгіевскаго, В. В. Зньковскаго, П. И. Новгородцева, А.Л.Погодина, А.В.Соловьева, Ф.В.Тарановскаго и C.B. Троицкаго подъ редакціей ПРОФ. В. В. ЗНЬКОВСКАГО РУССКАЯ КНИГА БЕРЛИНЪ 1923 Copyright by „Russkaja Kniga 1922 Вс права сохранены за издательствомъ Русская Книга. ОТЪ РЕДАКТОРА. Настоящій сборникъ статей на религіозно-философскія темы является первымъ...»

«Министерство образования и науки Республики Бурятия Государственное бюджетное образовательное учреждение среднего профессионального образования Бурятский республиканский педагогический колледж 10 июля Образовательная деятельность Бурятского республиканского педагогического колледжа (публичный доклад) 2012-2013 уч. год Улан-Удэ, 2013 Структура публичного доклада Раздел 1. Общая характеристика Бурятского республиканского педагогического колледжа, особенности позиционирования на рынке...»

«Санкт-Петербургский государственный университет Высшая школа менеджмента НАУЧНЫЕ ДОКЛАДЫ К.В. Кротов НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ КОНЦЕПЦИИ УПРАВЛЕНИЯ ЦЕПЯМИ ПОСТАВОК № 14 (R)–2010 Санкт-Петербург 2010 К.В. Кротов. Направления развития концепции управления цепями поставок. Научный доклад № 14 (R)–2010. СПб.: ВШМ СПбГУ, 2010. Ключевые слова и фразы: управление цепями поставок, управление цепями спроса, логистика. Управление цепями поставок является одной из эффективных стратегий создания конкурентных...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ: ОТЧЕТ О НАБЛЮДЕНИИ ЗА СУДЕБНЫМИ РАЗБИРАТЕЛЬСТВАМИ, СВЯЗАННЫМИ С ПРИМЕНЕНИЕМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ОБ “ИНОСТРАННЫХ АГЕНТАХ” Разбирательства по делам: КОСТРОМСКОЙ ЦЕНТР ПОДДЕРЖКИ ОБЩЕСТВЕННЫХ ИНИЦИАТИВ (29 июля, 12 августа 2013) ЦЕНТР АНТИКОРРУПЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ И ИНИЦИАТИВ ТРАНСПЕРЕНСИ ИНТЕРНЕШНЛ – Р (9 августа 2013 г.)) Доклад был подготовлен в рамках Международной Платформы Гражданская Солидарность. Инициатива координируется Международным Партнерством по Правам Человека...»

«1 АССОЦИАЦИЯ АНАЛИТИЧЕСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ АКАДЕМИЯ ИНФОРМАЦИОННОЙ САМОЗАЩИТЫ В. Ковалев, С. Малков, Г. Малинецкий ПРЕДЕЛЫ СОКРАЩЕНИЯ (доклад Российскому интеллектуальному клубу) 2013 2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ Ядерный гамбит России, возможен ли выигрыш? Давайте вычислим, господа. 1 ГРАНИЦЫ И КАЧЕСТВЕННАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА АНАЛИЗИРУЕМОГО ОБЪЕКТА (ДИСКУРСИВНЫЙ АНАЛИЗ) 2 ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ НАМ ГОТОВИТ? 2.1 Можем ли мы попасть в точку алеф (по Кантору)? Краткий исторический экскурс. 2.2 Междисциплинарный...»

«Источник: ИС ПАРАГРАФ, 17.07.2014 13:03:32 ЗАКОН РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН О правоохранительной службе Настоящий Закон регулирует общественные отношения, связанные с поступлением на правоохранительную службу Республики Казахстан, ее прохождением и прекращением, а также определяет правовое положение (статус), материальное обеспечение и социальную защиту сотрудников правоохранительных органов Республики Казахстан. Глава 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ Статья 1. Основные понятия, используемые в настоящем Законе В...»

«СОДЕРЖАНИЕ: Раздел 1. Общие сведения 3 1.1. Фирменное наименование Общества 3 1.2. Место нахождения Общества 3 1.3. Учреждение Общества 3 1.4. Государственная регистрация Общества 3 1.5. Органы управления Общества 3 1.6. Реестродержатель Общества 4 1.7. Аудитор Общества 4 1.8. Филиалы и представительства Общества Раздел 2. Положение Общества в отрасли Раздел 3. Приоритетные направления деятельности Общества Раздел 4. Отчёт Совета директоров Общества о результатах развития Общества по...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.