WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |

«КОНЦЕПЦИЯ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ, МЕСТО В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ: материалы круглого стола, посвященного 90-летию со дня рождения профессора Ольги ...»

-- [ Страница 3 ] --

Оригинальный тезаурус монографии О.М. Медушевской вследствие его принципиальной новизны, как мне кажется, невозможно напрямую сравнивать с известным опытом понимания феномена «источник», имевшимся у источниковедов советского периода. Например, даже в одном из современных учебников по источниковедению определение источника8, ориентированное на положения из области учения об информации И.Д. Ковальченко, далеко от феноменологической глубины понимания природы источника, характерной для Медушевской. Она остается верной идеям Лаппо-Данилевского, что просматривается сквозь ее дефиницию/характеристику источника9. Несколько корректируя его знаменитое определение, автор «Когнитивной истории» основные акценты в характеристике базового понятия источниковедения делает на функциональную структурированность источника, который в момент его создания должен был выполнять определенную роль/функцию в действующей информационной системе. Этим акцентом историк подчеркивает, что источник является не просто носителем конкретно-эмпирической информации, а при условии распознанной его функции, может стать основой реконструкции самой информационной системы: «…следовательно, эта система может быть вычислена по функциям, которые в ней были востребованы. Это важно для понимания возможности познания конкретно-исторических систем и сообществ по их видовой конфигурации» (с. 352).

В определение и характеристику понятия «источник» автором сразу вплетено представление о видовых свойствах интеллектуального продукта-источника. Связывая с видовой спецификой источника границы его информационного потенциала, Медушевская специально отслеживаСм.: Голиков, Круглова. 2000. С. 5. По сути, перед нами «обобщенное определение» источника с небольшой стилистической корректурой из учебника по источниковедению под редакцией И.Д. Ковальченко (Источниковедение истории СССР… С. 8). Достижением того времени следует считать взгляд на источник как феномен информационной природы. Но в дефиниции указанных авторов источник воспринимается как некий механический «носитель» информации, «отражающий»

нечто из прошлого, в то время как для О.М. Медушевской он выступает имманентной структурой когнитивно-информационной системы, в центре которой находится человек, созидающий продукты-произведения в соответствии со своими потребностями и жизненными задачами.

«Источник – историческое явление: реализованный продукт человеческой деятельности определенной эпохи, которую он выражает, представляет и изучение которой делает возможным» (С. 352).

Н. Н. Алеврас. Теория источника и образ источниковедения… ет источниковедческие практики из опыта отечественной науки, реализовывавшие «видовой подход». Он, по ее мысли, позволял еще историкам XIX века (К.Н. Бестужеву-Рюмину, А.А. Шахматову, В.О. Ключевскому) через интерпретацию информационного потенциала источников определенного вида обращаться к характеристике их информационного ресурса (С. 164-170). В опыте «видового подхода» отечественных историков Медушевская обнаруживает различные конфигурации познавательного потенциала методологии когнитивной истории.

Известно, что проблема вида источника и видовой классификации активно обсуждалась в отечественной историографии 60-80-х гг. XX столетия. От идеи вида как комплексе источников, связанных общностью «их структуры и их внутренней формы»10, в тогдашнем источниковедении шел процесс формирования представлений о видовых признаках, связанных с социальной природой источника, которая порождала «целевое назначение информации для ее получателя»11. Отталкиваясь от теории информации, А.Г. Тартаковский сформулировал мысль о социальной функции источника, понимаемой им как выражение «его назначения в социальной практике»12. Намеченная здесь схема движения мысли источниковедов 1970–80-х гг. характеризует тенденцию движения к пониманию социально-информационной природы источника, в основании которой находится их видовая структура.

Теория источника и его видовой природы Медушевской своими истоками, вероятно, уходит в этот опыт. Но она разработана на ином уровне когнитивно-информационного осмысления источниковедения и его категорий. Полагаю, что сугубо инновационной является созданная Медушевской впечатляющая картина/версия информационного обмена (С. 68Источники, как интеллектуальные продукты информационной системы предстают как естественные результаты деятельности и коммуникаций социальных структур и индивидуумов. Имманентная связь в виде цепочки: человек – интеллектуальный продукт (источник) – информационный обмен (коммуникация) создает представление об информационной сфере, в которой все элементы органично спаяны (структурированы).

Нельзя пройти мимо рассуждений О.М. Медушевской относительно трех Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М., 1975. С. 225.

Ковальченко И.Д. Исторический источник в свете учения об информации (к постановке проблемы) // История СССР, 1982. №3. С. 144.

Тартаковский А.Г. Социальные функции источников как методологическая проблема источниковедения // История СССР, 1983. №3. С. 115.

сфер (уровней) информационного обмена (С. 85-96). Экзистенциальный, социальный, эпистемологический (источниковедческий) уровни, выделенные ею, являются выражением различных типов коммуникативной деятельности человека, целеустремленной к реализации его жизненных целей и, объективно – трансляции опыта. Результатом этого становится «изготовление» в системе информационного обмена интеллектуальных продуктов, различных по видовой природе и материально-физической форме. В тесном единстве ею понимается и другая связка понятий – интеллектуальный продукт – вид – вещь. Обращаясь к понятию «вида», она подчеркивает: «Видовые свойства интеллектуальных продуктов во многом определяют тот информационный ресурс, который использовал создавший его индивид (социум)» (С. 109-110). В словарном определении вида акцентируется также внимание на закреплении за группой интеллектуальных продуктов общности их структуры как «образцового эталона соответствия» их функции (С. 346). Формулировки в определенной мере восходят к отмеченному опыту отечественного источниковедения XX века, но для Медушевской видовая природа интеллектуального продукта выражает не только особенности формирования системы источников, но и специфику информационных систем сообществ. Отсюда – использование ею понятий «видовая конфигурация», «видовая компаративистика», получивших свои дефиниции (С. 346, 347).



С понятием вида источников связана и их классификация. Длительный отечественный опыт разработки классификаций источников в XX веке не выявил единых оснований этой логико-научной процедуры.

Многоуровневые системы, например, Л.Н. Пушкарева (типы, роды, разряды, виды источников), И.Д. Ковальченко (типы, виды источников), хотя и тяготели к видовой модели, но не были последовательны. Версия О.М. Медушевской в этом отношении однозначна и изящна. Понятие вида, как выражение общности структуры и функции определенных групп интеллектуальных продуктов-источников, автор книги относит к категории основополагающих в своей концепции. Специфические особенности вида источника в понимании Медушевской являются единственным основанием «естественной (видовой)» классификации интеллектуального продукта как исторического источника. Данному типу классификации как бы противопоставляется иная – «искусственная (тематическая)». Первый тип классификации основывается на признаках выражающих «структурно-функциональную предназначенность» продукта-источника. Второй – представляет собой «набор единиц продукта и пересказ содержания по параметрам, заданным извне» (С. 353). ВероН. Н. Алеврас. Теория источника и образ источниковедения… ятно, оба типа классификаций могут быть использованы при решении тех или иных научных задач. Но именно видовая классификация способна, во-первых, объять своей системой всю совокупность произведенных интеллектуальных продуктов («макрообъект», по Медушевской). Во-вторых, она продуктивна своим основанием, позволяющим при помощи этого типа классификации не только подразделять источники на группы, но и рассматривать эту классификацию в качестве способа познания явлений – и природы источника, и фактов прошлого.

Этот тип классификации получает не только прагматический смысл, но дополнен эпистемологической составляющей. Не случайно О.М. Медушевская, характеризуя различные стороны информационного обмена, замечает: «Видовая структура источников дает возможность получения нового знания в науках о человеке» (С. 115).

Поскольку понятия «вид» и «вещь» применительно к интеллектуальным продуктам в концепции автора рассматриваемой книги взаимосвязаны13, целесообразно специально сосредоточить внимание на идеях Медушевской относительно понимания ею смысла материально выраженной формы интеллектуального продукта. Уже при обосновании феноменологического подхода она подчеркнула, что «…феноменология обращает внимание на необходимость за эмпирической данностью увидеть явление, то есть она предполагает специальные гносеологические устремления исследователя к тому, чтобы воссоздать в первозданной целостности то явление, которое нашло воплощение в некотором вещественном продукте» (С. 14). Рассматривая человека как «живую систему», способную не только приспосабливаться к окружающему миру, но и «создавать вокруг себя иной, ранее не существовавший мир», Медушевская отождествляет этот творимый мир с «миром вещей». В системе ее рассуждений именно «вещи» называются и отождествляются с «интеллектуальными продуктами» (С. 28, 29). В своем указателе она предлагает следующую дефиницию: «Вещь – интеллектуальный продукт, структура которого полностью подчинена его функциональному предназначению в системе действующего общества» (С. 346). Следует подчеркнуть, что «вещь» ею рассматривается не только как внешний образ интеллектуального продукта, а как объект, входящий в общую систему информационного ресурса. Определяя дисциплинарные границы источниковедения, она уточняет, «что его предметом исследования является О.М. Медушевская подчеркивает, что «единство назначения, структуры и функции (а это – признаки вида – примеч. Н.А.) делает интеллектуальные продукты доступными для эмпирического изучения» (С. 106).

созданный человеком интеллектуальный продукт, но не в его первоначальном прагматическом назначении – изделия, а в его эпистемологическом познавательном предназначении – как источника информации о человеческом опыте в истории» (С. 89).

Представленная попытка краткого изложения ряда идей О.М. Медушевской не претендует на абсолютную глубину и точность понимания всех компонентов ее концепции. Это – задача дальнейшего осмысления ее теоретического наследия. Но она, надеюсь, позволяет подчеркнуть совершенно новый, не имеющий прямых аналогов в опыте источниковедения и методологии истории, подход историка-теоретика к пониманию природы источника и его видовых особенностей, воплощенных в вещи-изделии, как феномене информационной среды человека. Важно развитие теоретических идей О.М. Медушевской для формирования исследовательских практик внедрения их в научный оборот как исторических, историографических, так и других типов гуманитарных исследований.

БИБЛИОГРАФИЯ

Бельчиков Н.Ф. Литературное источниковедение. М. : Наука, 1983. 271с.

Голиков А.Г., Круглова Т.А. Источниковедение отечественной истории / под общей ред. проф. А.Г. Голикова. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000. 440 с.

Емельянов Б.В. Теоретические проблемы источниковедения истории философии:

автореф. дис.... д-ра филос. наук. Л., 1980. 30 с.

Источниковедение истории СССР: учебник / под ред. И.Д. Ковальченко. 2-е изд., перераб. и доп. М. : Высшая школа, 1981. 496 с.

Источниковедение: Теория, история, метод. Источники российской истории. Учебное пособие для гуманитарных специальностей / Данилевский И.Н., Кабанов В.В., Медушевская О.М., Румянцева М.Ф. М.: РГГУ, 1998. 702 с.

Ковальченко И.Д. Исторический источник в свете учения об информации (к постановке проблемы) // История СССР. 1982. № 3. С. 129-148.

Котков С.И. Лингвистическое источниковедение и история русского языка. М.:

Наука, 1980. 293 с.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 361 с.

Медушевская О.М. Теория исторического познания: Избранные произведения. СПб.:

Университетская книга, 2010. 572 с.

Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М. : Наука, 1975. 280 с.

Тартаковский А.Г. Социальные функции источников как методологическая проблема источниковедения // История СССР. 1983. №3. С. 112-130.

Алеврас Наталия Николаевна – доктор исторических наук, профессор, зав. кафедрой истории дореволюционной России Челябинского государственного университета; vhist@mail.ru

К ПРОБЛЕМЕ ИСТОРИЧЕСКИХ УНИВЕРСАЛИЙ

В статье рассматриваются два концептуальных гносеологических положения, высказанных в последней монографии О.М. Медушевской — об «информационном магнетизме» и о природе видов исторических источников. Представляется, что в реальном процессе познания действие «информационного магнетизма» не прослеживается, а вид источников — не объективно существующее целое, а теоретический конструкт.

Ключевые слова: методология истории, категории исторической науки, теория познания, интерпретация, виды исторических источников Прошедший XX век, как никакой другой, обнаружил разобщенность человечества. Распались или были разрушены все существовавшие империи, рассыпалась система противоборствующих идеологических «блоков», более того, процессы дезинтеграции не остановились на уровне «национальных» государств, результатом чего стало возникновение многочисленных сепаратистских движений. Приближение нового, XXI столетия принесло с собой радужные надежды на обретение единства на почве глобализации, но им не суждено было сбыться. Напротив, на повестку дня вышли новые, ранее неизвестные конфликты.

Неудивительно, что одной из центральных интеллектуальных проблем нашего рассыпающегося мира стала проблема универсалий.

В разных отраслях наук о человеке предлагаются различные стратегии обретения чаемого единства. Свои подходы к проблеме (причем сразу несколько) имеются у лингвистов, у филологов и, разумеется, у историков. Ниже будут изложены соображения, вызванные к жизни тем подходом, который представлен в книге О.М. Медушевской «Теория и методология когнитивной истории» (М., 2008).

Построения О.М. Медушевской имеют два уровня. На первом постулируется наличие у человека двух врожденных способностей – созидать и воспринимать созидаемое в качестве «информационного ресурса»1. Созидание преследует конкретные практические цели, обусловленные злобой дня, или – в лучшем случае – актуальной философской парадигмой. Эти цели, в общем, утрачивают актуальность с ходом времени. Однако люди обладают врожденной (как полагала исследовательница) способностью считывать целеполагания прошлого, ориентируясь на внешнюю форму вещей. В результате созданное превращается из инстМедушевская. 2008. С. 59.

румента в свидетельство, и опыт прошлого не утрачивается, а пополняет собой интеллектуальный багаж последующих поколений.

На втором уровне рассуждений О.М. Медушевская предлагала обратить внимание на повторяемость формы созидаемых человеком объектов («вещей»): «Следствием того, что вещь создается для практического использования в рамках определенного социума является то, что ей (вещи) придается определенная структура. Поскольку потребности социума, как правило, являются достаточно общими, часто повторяющимися в рамках конкретных исторических условий, то и цели создания вещей возникают вновь и вновь. Следовательно, неоднократно повторяются и те структурные параметры вещи, которые в рамках именно данных исторических условий представляются оптимальными для выполнения функций. Возникает ситуация, при которой совокупная деятельность изучаемого исторического социума предстает перед исследователем в виде структурно определенных видов вещей. Их форма, их материал, их общие параметры не могут быть случайны. Автор формирует вещь, оптимально отвечающую той функции, для которой она предназначена. Следовательно, вполне возможно, рассматривая исторически обусловленный информационный ресурс социума, выделить в нем типологии, повторяемости, структуры»2. В результате хаос человеческих поступков уступает место стройной структуре.

Изложенная теоретико-методологическая модель разрабатывалась О.М. Медушевской на протяжении нескольких десятилетий (очевидно — уже с момента начала работы над докторской диссертацией, посвященной «теоретическим проблемам источниковедения»3). Сопоставимые идеи легли в основу программы курса «Источниковедение» и ряда учебных изданий, включая известное пособие 1998 г.4. Иными словами, книга 2008 г. подытоживает результаты продолжительной, занявшей несколько десятилетий работы ума и уже по одному этому заслуживает стать объектом пристального историографического анализа. Вместе с тем, развитие науки предполагает не только восхищение трудами предшественников с позиции зрителя перед «Давидом» Микеланджело, но и углубление сделанного, а значит и своего рода «геологическую разведку» тех направлений, где такое углубление является целесообразным и может принести наиболее шедрые плоды. Мне посчастливилось слушать лекции О.М. Медушевской в качестве студента второго курса ИсТам же. С. 61.

Медушевская. 1975.

Источниковедение: учебно-методич. модуль; Источниковедение : Теория. История. Метод…; Медушевская, Румянцева. 1997; Медушевская. 1985; 1983; 1979; 1977.

Д. М. Добровольский. К проблеме исторических универсалий торико-филологического факультета РГГУ (осенний семестр 1996/ уч. г.), участвовать в проводимом ею семинаре для аспирантов кафедры источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Исторко-архивного института РГГУ (осень 2002 г.), а также – что было особенно значимо для моего интеллектуального развития – на протяжении шести с половиной лет работать с О.М. Медушевской на одной кафедре.

Весь этот, может быть не такой богатый, как у других участников дискуссии, но все же и не самый маленький опыт общения показывает, что О.М. была бы всем сердцем против увековечения своих научных достижений в качестве некоего «немеркнущего наследия Великих». Остается только сожалеть о том, что соображения, к изложению которых я приступаю, не были сформулированы мной тогда, когда имелась возможность получить на них живой и непосредственный ответ.

Первое из указанных размышлений связано с представлением Медушевской о том, что «способность получать информацию из вещи присуща человеческой природе»5, и что каждый человек при каждой встрече с новым для себя предметом попадает под действие некоего «информационного магнетизма», заставляющего каждого из нас проявлять «неудержимое любопытство» относительно конструкции и предназначения найденного нами изделия6. Идея «информационного магнетизма» вызывает сразу несколько возражений.

К менее существенным можно отнести вопрос о качестве информации, получаемой при простом разглядывании не встречавшейся ранее вещи. О.М. Медушевская ссылается на свидетельство неназванного «английского путешественника по России XVI в.», который «вспоминает, как любознательные аборигены чуть ли не бросались под колеса иноземной повозки, чтобы рассмотреть ее подробнее и понять ее “идею”»7, но что эти «аборигены» в итоге видели — остается, естественно, неизвестным.

Между тем, нельзя исключать, что видели они пресловутого черта, далекого предка того, действиям которого будет приписывать движение паровоза «мужик» у Л.Н. Толстого8. Легко скомпрометировать и второй пример, приводимый на той же странице, – цитату из «Мифологий» Р. Барта, Медушевская. 2008. С. 63.

Там же. См. также позицию «Информационный магнетизм» в «Указателе понятий», помещенном в конце цитируемой книги (С. 350).

«Идет паровоз. Спрашивается, отчего он движется? Мужик говорит: это черт движет его. Другой говорит, что паровоз идет оттого, что в нем движутся колеса.

Третий утверждает, что причина движения заключается в дыме, относимом ветром»

(Толстой Л.Н. Война и мир // Собр. соч. Т. 7. С. 318).

где французский интеллектуал в юмористическом ключе описывает восприятие «публикой» знаменитого «Ситроена DS». Очерк «Новый “Ситроен”» был опубликован в конце 1955 г., спустя примерно полгода после первого показа машины, производившей (и производящей до сих пор) яркое впечатление своим футуристическим дизайном, и представляет собой вовсе не описание человеческой любознательности (каким эта заметка из журнала «Les Lettres Nouvelles» предстает в изложении О.М.

Медушевской), а попытку осмыслить весьма нетривиальные дизайнерские и рекламные решения, обусловившие коммерческий успех новинки (порядка 100 тыс. заказов за первую неделю продаж). Манипуляции посетителей «демонстрационных залов» («Люди ощупывают металлические поверхности и сочленения, проверяют мягкость сидений, пробуют на них садиться, поглаживают дверцы, треплют ладонью спинки кресел; садясь за руль, движениями всего корпуса имитируют езду»9) имеют мало отношения к постижению «формы, структуры и функции» нового автомобиля10; напротив, Р. Барт подчеркивает, что по единодушному мнению потребителей «модель “DS”, “богиня” обладает всеми признаками объекта, ниспосланного из горнего мира»11, а к таким феноменам категории структурного анализа неприменимы. О главных свойствах машины – ходовых качествах и управляемости – мы узнаем только то, что «к ней надо привыкать»12. Очевидно, что ознакомление с вещью, даже очень близкое (тактильное) еще не гарантирует ее понимания, а значит не приходится говорить и об имманентной способности к этому последнему: человек не рождается понимающим, а должен этому научиться.

Существует и более серьезное возражение против концепции «информационного магнетизма» как универсального следствия человеческой природы. Исследователям традиционных культур хорошо известна ситуация, при которой представитель такой культуры, побывав в новых для себя местах, описывает увиденное не по живым впечатлениям, а в соответствии с уже сложившимся в предшествующей литературе каноном: «так, например, Овидий, лично наблюдавший жизнь в низовьях Дуная, парадоксальным образом изображает климат, природу и население этого района, опираясь на знаменитое описание своего великого предшественника Вергилия, который [в свою очередь! – Д.Д.], не будучи лично знаком со здешними местами, перепевал известные всем мотивы Барт. 1996. С. 193-194.

Медушевская. 2008. С. 66.

Д. М. Добровольский. К проблеме исторических универсалий “Скифского рассказа” Геродота»13. Любознательность и активный интерес ко всему необычному, которые кажутся неотъемлемым свойством человека Нового и Новейшего времени, не были столь же типичны для людей Древности и Средневековья, когда считалось естественным видеть во всем непривычном либо варварство и бескультурие, либо (когда монотеистические религии открыли новые способы формулирования) – «дьявольский соблазн»14. Более того, даже формальная модернизация не гарантирует, что в обществе проснется интерес ко всем проявлениям творческой активности Другого. Претерпевая процесс модернизации, общество, может быть, и открывает для себя античность, но одновременно утрачивает интерес к наследию средневековья, которое пришлось переоткрывать – романтикам на Западе и ученым-историкам в России.

Примечательна в этом плане практика сбивания/записывания древнерусских росписей и замены позакомарных покрытий старинных храмов на четырехскатные, существовавшая в России вплоть до середины XIX в., и (трудно удержаться от публицистической вставки) грозящая возродиться вновь. «Русская Археология, – говорил в 1863 г. первый председатель Московского Археологического общества А.С. Уваров, – не сложилась еще в стройную, правильную науку, не имеет строгой научной формы, но должно сознаться, что это происходит не от недостатка материалов, как некоторые полагают, а от совершенно другой причины: от какого-то векового равнодушия к отечественным древностям. Не только мы, но и наши предки не умели ценить важности родных памятников, и без всякого сознания, с полным равнодушием безобразно исправляя старинные здания, или восстановляя их сызнова, они не понимали, что каждый раз вырывали страницу из народной летописи»15. Восприятию вещи как свидетельства надо специально учиться, и далеко не всякому это дано, но значит и «информационного магнетизма» как универсального общечеловеческого свойства, скорее всего, не существует.

Приведенные выше соображения касаются того, что можно было бы назвать «мотивационно-ценностной составляющей» исторического познания. Приходится признать, что в характеристике этой последней О.М. Медушевская оказалась избыточно опитимистичной. Однако на Древняя Русь в свете зарубежных источников… С. 55.

«Для автора летописи, – пишет И.Н. Данилевский, – критерием достоверности его личных впечатлений было их соответствие коллективному опыту общества.

Отклонение от такого социального стандарта представлялось, видимо, как несущественное (т.е. не раскрывающее сущности явления), а потому неистинное» (Данилевский. 1993. С. 79; Ср. также: Историческая поэтика… С. 17-23, 105-296.

полемику провоцирует и то, как в монографии 2008 г. описан процесс извлечения информации тем человеком, который все-таки заинтересовался стоящими за явлением значащими структурами и перешел от бездумной эксплуатации «собственности» или бесцельного рассматривания «диковины» к интерпретации. Проблеме интерпретации посвящено второе из предлагаемых размышлений.

В основе своей предложенное О.М. Медушевской описание интерпретации как исследовательской процедуры очевидно и возражений не вызывает. Внимательное разглядывание вещи, опирающееся на адекватный набор предварительных знаний, несомненно, способно стать основанием верифицируемой гипотезы относительно авторского замысла. Но рассуждения Медушевской, как уже было сказано, на этом не останавливаются. Исследовательница акцентирует внимание на повторяемости целеполаганий, определяющих форму создаваемых вещей:

каждый автор действует самостоятельно и считает свои действия уникальными, но при взгляде со стороны наши поступки укладываются в ограниченное количество моделей, а их результаты («интеллектуальные продукты») образуют систему т. н. «видов» исторических источников16.

Членение корпуса исторических источников на виды, характеризуемые как «основополагающее понятие» когнитивной истории, позволяют структурировать «исторически обусловленный информационный ресурс социума»17, а значит и увидеть структуры истории вообще. Представляется, однако, что ситуация не столь прямолинейна.

Повторяемость видовых признаков источников (а следовательно и «виды» как таковые) легко выявляется там, где речь идет об относительно простых, содержательно небогатых (во всяком случае, в своей единичной реализации) произведениях – актах, делопроизводственных материалах и т.п. Однако когда речь заходит об источниках более сложных, претендующих на построение комплексной картины мира – учительной книжности средневековья и художественной литературе Нового/Новейшего времени, исторических сочинениях и т.п. – четкие границы видов и разновидностей исчезают, а построение видовой модели и определение базовой для вида социальной функции оказывается крайне нетривиальной задачей. Характерным примером могут служить упомянутые «исторические сочинения» древнерусского периода. В работах И.Н. Данилевского выдвинуто предположение о том, что летописи составлялись как «книги жизни» (др.-евр. Сефер Га-Хаим), фигурирующие в эсхатологических Ср.: Медушевская. 2008. С. 346.

пророчествах Ветхого и Нового Заветов (Дан 12: 1–4; Откр 20: 12–15 и др.)18. Соображения исследователя убедительно подтверждается рядом особенностей Начальной летописи, и в частности ее весьма специфическим заглавием Повсть/повсти временьныхъ лтъ, явно отсылающим к Деян 1: 7 («Нсть ваше разумти времена и лта, яже Отецъ положи во своей власти»; речь идет, как известно, об обещанном в Евангелии наступлении Царствия Небесного)19. Но экстраполяция полученных выводов на все древнерусское летописание сталкивается с рядом трудностей, включающим, кстати говоря, и постепенное «размывание» исконного заглавия, которому оказываются предпосланы другие формулировки («Лтописец Рускии» в Ипатьевской летописи, «Лтописец Рускыя земли» в Софийской I, «Повсти о начал земли Рускои, откуду пошла Руская земля, и хто первое нача жыти [или княжити и в кое время]» в Новгородской IV20 и т.п.). Конструктивная основа летописи как изложения местной истории, построенного по хронологическому принципу, существенных изменений не претерпевает. Более того, внутренний ресурс жанра был настолько велик, что какие-то летописи появлялись вплоть до начала XX в. (Летопись устюжского городского головы К.Н. Брагина 1904 г.21).

Однако первоначальная эсхатологическая (если не милленаристская) интенция, судя по всему, была утрачена, ее вытеснили иные, более прозаические мотивы. Значит, назвать единую цель создания летописей нельзя, можно говорить лишь о конгломерате движущих начал, среди которых есть временно доминирующие и временно вторичные, причем в исторической перспективе состав «доминирующих» и «вторичных» может причудливым образом изменяться. Все сказанное не лишает идею вида исторических источников ее эвристического и педагогического значения.

Вместе с тем, представляется важным внести уточнение в определение гносеологического статуса «вида» как исследовательской категории – это не столько объективно заданное свойствами материала членение, и тем более не универсалия опыта, сколько веберовский «идеальный тип».

Важно еще раз подчеркнуть, что представленные рассуждения не имеют своей целью предложить методологическую концепцию, альтернативную представленной в последней монографии О.М. Медушевской.

Скорее, предпринимается попытка раскрыть потенциал развития выскаДанилевский. 2004. С. 232-267.

Подробнее о данном истолковании заглавия Повести временных лет см.:

Гиппиус. 2000. С. 448–460.

Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2. Стб. 2; М., 2000. Т. 6, вып. 1. Стб. 1; Т. 4, ч. 1. С. 1.

Предисловие // Полное собрание русских летописей. Л., 1982. Т. 37. С. 3.

занных идей и как-то ответить на интеллектуальный вызов, которым стала эта, увы, посмертно изданная книга. Методология исторического познания, опирающаяся на принципы неокантианства, учение Э. Гуссерля о строгой науке и творческое наследие А.С. Лаппо-Данилевского, далеко не исчерпала свое значение в науках о человеке.

БИБЛИОГРАФИЯ

Барт Р. Мифологии. М., 1996.

Гиппиус А.А. «Повесть временных лет»: о возможном происхождении и значении названия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1. С. 448-460.

Данилевский И.Н. Библия и Повесть временных лет: (к проблеме интерпретации летописных текстов) // Отечественная история. 1993. № 1. С. 79.

Данилевский И.Н. Повесть временных лет: герменевтические основы изучения летописных текстов. М., 2004.

Древняя Русь в свете зарубежных источников / под ред. Е.А. Мельниковой. М., 2001.

Историческая поэтика: литературные эпохи и типы художественного сознания: сб.

ст. / ред. П.А. Гринцер. М. : Наследие, 1994. 512 с.

Источниковедение : учебно-методич. модуль : программы курсов и планы семинарских занятий / отв. ред. О.М. Медушевская. М., 2004.

Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории / И.Н. Данилевский, В.В. Кабанов, О.М. Медушевская, М.Ф. Румянцева. М., 1998.

Переизд. 2000, 2004.

Медушевская О.М. Источниковедение социалистических стран: учеб. пос. М., 1985.

Медушевская О.М., Румянцева М.Ф. Методология истории: учеб. пособие. М., 1997.

Медушевская О.М. Современная буржуазная историография и вопросы источниковедения: учеб. пособие. М., 1979.

Медушевская О.М. Современное зарубежное источниковедение: [учеб. пос.]. М., 1983.

Медушевская О.М. Теоретические вопросы источниковедения: автореф. дис.... д-ра ист. наук: 07.00.09. М., 1975.

Медушевская О.М. Теоретические проблемы источниковедения: учеб. пос. М., 1977.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008.

Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 2. М., 2000. Т. 4, ч. 1; Т. 6, вып. 1.

Л., 1982. Т. 37.

Толстой Л.Н. Война и мир // Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. М., 1979–1981. Т. 4–7.

Уваров А.С. О деятельности, предстоящей Московскому Археологическому обществу // Древности: труды Московского Археологического общества. М., 1865– 1867. Т. 1. С. I–IV.

Добровольский Дмитрий Анатольевич – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории идей и методологии исторической науки Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»; ddobrowolski@hse.ru

КОМПАРАТИВНОЕ ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ И

ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ ПРАКТИКИ

МЕЖВУЗОВСКОГО НОЦ «НОВАЯ ЛОКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ»

В статье рассматриваются подходы О.М. Медушевской и ее учеников к компаративным методам исторической науки и пути применения источниковедческого метода в исторической компаративистике в исследовательских практиках локальной истории.

Ключевые слова: компаративистика, «новая локальная история», источниковедение, синхронное и диахронное сравнение, социокультурный контекст.

Системный подход к историческому прошлому, где культура рассматривается как единое целое, был одним из принципиальных в позиции О.М. Медушевской. Она рассматривала системность при анализе и реконструкции прошлого как отражение системности «социокультурного» человека, которая «связана внутри себя уникальным способом информационного обмена, поддерживающего ее целостность и поступательность развития…»1. Именно информационные коммуникации, их механизм действия, их носители определяют исследовательскую ситуацию в гуманитаристике. Системность предполагает наличие структур как сложное множество относительно устойчивых отношений элементов системы. Таким образом, структурная эволюция одной системы предполагает при ее анализе применение сравнительного метода в его диахронном выражении. В то же время, человечество как единая система делится на множество социокультурных систем. Изучение таких множественных систем возможно посредством общего временного среза, что предполагает также использование синхронного компаративного метода. Критерием сравнения в обоих случаях выступают структуры систем, структурные элементы и их функции.

Принцип системности в полной мере используется в источниковедении. Источник, представленный как материализованный интеллектуальный продукт человеческой деятельности, включая человеческую психику, сам выступает как элемент целостной системы – культуры.

В то же время история формирования, функционирования и эволюции источников не только отражает культурное целое, но и сама есть целостная система. Следовательно, логично использование системного подМедушевская. 2008. С. 104.

хода при изучении источников. Системность проявляется в выработке периодизации истории источниковых комплексов, а также при определении классификационных критериев источников.

Это позволило представителям Научно-педагогической школы источниковедения разработать источниковедческий метод изучения истории, включающий в себя компаративное источниковедение. Историческая компаративистика не может подняться над нестрогим сравнением готовых историописаний, так как эти произведения несут в себе авторскую субъективность более позднего времени, и тем самым не имеют общих критериев для сравнения. Компаративистика в истории предполагает, прежде всего, обращение к сравнениям источниковых комплексов, которые имеют материальную природу. Именно эти продукты человеческой деятельности являются носителями структурно-функциональных и материальных критериев сравнения, одновременно содержащими авторскую субъективность своего времени.

Хочу оговориться, что исторические труды также являются материальным продуктом человеческого творчества и тем самым служат источником истории исторической науки. Как историографический источник, исторические исследования могут рассматриваться с позиций их классификации и сравнительного изучения в синхронном и диахронном порядке. Однако это не источники описываемых в этих текстах событий, явлений, процессов, а источники истории науки, поэтому их сравнительный анализ как источников прошлой реальности некорректен и неэффективен.

Компаративный метод наиболее эффективен, если опирается на видовое многообразие и видовое сходство источников, которые представляют разнообразие целенаправленной творческой деятельности людей в конкретном обществе и в пространстве определенной культуры.

Если рассматривать источниковый корпус как систему, то в целом он отражает социокультурную общность эпохи. На основе сравнительного анализа видов источников в системе культуры одного общества, представленной различными хронологическими рамками можно выявить не только эволюцию одних видов, исчезновение других, рождение третьих видов источников. Источниковедческий метод компаративистики позволяет лучше понять ту реальность, в которой появлялись, функционировали и сходили с социокультурной сцены эти источники. Не менее продуктивно и синхронное сравнение одинаковых видовых комплексов в обществах иной культуры, что помогает понять не только цивилизационную и национальную специфику культур, но и открыть новые тенденции в мировом историческом процессе.

Т. А. Булыгина. Компаративное источниковедение… Поскольку компаративистика объектом избирает продукты творчества человека, то, что особо значимо, через изменения в источниках можно увидеть эволюцию общественного, массового и индивидуального сознания, социокультурные последствия перемен в материальной действительности. Только во взаимосвязи со сравнительным изучением эволюции корпуса исторических источников мы можем более глубоко выявить критерии периодизации исторического процесса.

Через сравнение схожих и однородных комплексов источников формируется более полное знание о разнообразии социокультурных процессов в разное время и в разных обществах. Все иные попытки использования сравнений по произвольному представлению о схожести событий (например, сравнение Февраля 1917 года с «перестройкой» года или сравнение реформ Петра I с системным реформированием 1990-х – начала 2000-х гг. не являются строго научным методом, хотя такое сравнение и строится на предыдущем социальном опыте и уже накопленном знании. Так, парадоксальное исследование И.В. Можейко базируется не только на личных впечатлениях и авторском профессиональном опыте, но и на обширных исторических сведениях. Однако, как убедительно свидетельствовала О.М. Медушевская, строго научным знание становится, когда история и культура как объект анализа рассматриваются на основе ее материальных остатков – источников, поэтому компаративистика требует сопоставления видовой конфигурации сообществ или видовой конфигурации одного сообщества в его эволюции3.

Такая модель компаративного источниковедения ведет к пониманию целостного мироздания «в многообразии составляющих его культур»4. Изучение источника как материального фрагмента культуры, отражает толкование источника как общего объекта гуманитаристики и становится практическим воплощением междисциплинарного принципа анализа картины прошлого. При этом последовательность возникновения, функционирования, изменений и исчезновения типов и видов источников, сходство и различия между источниками разных стран и разных эпох, объединенных видовой природой источников, отражают социокультурные процессы различных уровней, как в мировом развитии, так и в жизни отдельных обществ. В сравнительном источниковедении существенным свойством исследователя является понимание им своей активной роли в изучении источника. В этом случае интерпретаМожейко. 1989.

Медушевская. 2008. С. 353.

Румянцева. 2006. С. 271.

ция сравниваемых источников осуществляется на основе построения диалога «историк – источник – автор».

Исходя из всего вышесказанного, сотрудники НОЦ «Новая локальная история» считают необходимым распространить эту модель компаративного метода на изучение источников местной истории и истории локальных сообществ. Во-первых, мы полагаем, что, опираясь на указанные выше принципы, необходимо развернуть сравнительный анализ видовых корпусов источников, наиболее характерных для различных локальных сообществ в синхронном и диахронном режимах в рамках отдельного региона. В этом случае мы можем обнаружить сходство и различия в формировании источникового комплекса сельского и городского сообществ, а также различных локальных сообществ внутри них – профессиональных, конфессиональных, гендерных и других. Изучение эволюции этих источников может предметно показать процесс реализации исторических тенденций в повседневном бытовании людей локальных сообществ. Источниковедческий метод как основа компаративистики позволяет выявить точки солидарности и конфликтогенные зоны различных сообществ, динамику социальных ролей, направление социальных лифтов, горизонт ожиданий для разных групп местных жителей, а также сетку идентичностей и включенность региональных сообществ в национальную идентичность.

Анализ источников из трехтомника «Голоса из провинции», в котором собраны материалы Ставропольских архивов почти за 50 лет – с 1917 по 1965 гг.5, позволяет проследить изменения в составе однородных источников за это время и конкретизировать переломные точки в их характеристиках. Такой анализ высвечивает социокультурные процессы на Ставрополье. Создатели документальной серии исходили из положения П. Рикёра о том, что источники представляют собой «сферу коммуникации сознаний», «сферу диалога, где “другой” отвечает на вопрошание», «сферу всегда открытую и ведущую спор»6. Публикация архивных материалов в виде проблемного комплекса источников, объединенных единством видового пространства, опиралась на понимание местного социума как системы. Тогда жители Ставрополья в их повседневных трудах выступали как основной системообразующий социокультурный субъект, а местные сообщества – как разноликие элементы единой структуры, связанные многообразными и сложными связями.

Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1917-1929 годах…; Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1930-1940 годах…; Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1941-1964 годах...

Т. А. Булыгина. Компаративное источниковедение… Толкуя задачу исторической науки как получение знаний о социальном взаимодействии индивидуумов, групп, сообществ в их исторической специфике и локальном многообразии, авторы издания выявили несколько видов письменных и визуальных источников, которые скрывали сгустки социокультурной информации о местном сообществе на разных этапах его существования. Стремление к реконструкции «прошлой социальной реальности» в локальном контексте потребовало обратиться к конструированию источникового пространства этой реальности. Создатели открыто декларировали активную роль субъекта – в данном случае, составителей, археографов и редакторов – в создании информационного образа ставропольского общества 1920-60-х годов.

В этом сборнике прослеживается не обычное желание сохранить реальные остатки прошлого и ввести в научный оборот новые источники, но на основе сопоставления этих источников понять единство прошлой культуры в ее конкретном проявлении. Этот источниковый комплекс способствует выработке познавательной модели для изучения социокультурных систем в определенной хронологической протяженности, которые реализуются в повседневной жизни конкретных людей в пределах локуса. Здесь представлены разнообразные по форме и по содержанию коммуникативные практики представителей самых разных групп местного общества. Комплекс источников структурирован таким образом, что просматривается эволюция социальной репрезентации различных групп населения, изменения в самоидентификации индивидуумов, появление новых маркеров принадлежности к советскому социуму. Есть здесь и информация о самосознании местной власти, о ее интерпретациях политики Центра.

Продуктивным, на наш взгляд, для новой политической и для культурно-интеллектуальной истории, является сравнительное изучение источников местной и центральной власти, интеллектуальных, художественных, профессиональных сообществ в провинции и Центре в определенный хронологический период. Это позволяет выявить стереотипы эпохи и одновременно различия в массовом сознании, в сознании местных и столичных управленцев, в структуре практической реализации основных законодательных и политических инициатив власти. Это помогает понять социокультурные особенности местных сообществ в контексте общенационального культурного и интеллектуального пространства. На практике речь идет, прежде всего, о сравнении видовых комплексов письменных источников, представленных в центральных и местных архивах, о сравнении центральной и региональной печати, столичной и провинциальной публицистики и беллетристики.

При таком подходе традиционные исследования по истории локальных сообществ «на материалах» нескольких губерний или областей могут уступить место работам с более широкими возможностями исторической интерпретации, которые способствуют эффективному приращению исторического знания. К примеру, изучение особенностей формирования документов региональных комиссий по борьбе с беспризорностью и делопроизводства детских приемников и детских домов на Тереке и Ставрополье, которое осуществила диссертантка в работе по истории ликвидации беспризорности в регионе в 1920-30-е гг., способствовало не только выработке усредненной модели беспризорного сообщества 1920-х гг. Такое сравнение источников выявляет информацию об особенностях локальных сообществ беспризорников в Терской области с ее курортами или в сельском Ставрополье. В другой диссертации анализ материалов истпартов Северного Кавказа демонстрирует специфику социальной практики Северного Кавказа по внедрению в массовое сознание советской модели исторической памяти. Такая информация стала возможной только после изучения общих принципов и региональных особенностей формирования этого уникального вида источников.

На наш взгляд, для более плодотворного использования методов компаративного источниковедения с позиций «новой локальной истории» требуется сотрудничество профессиональных историков, изучающих местную историю в разных регионах России. Это позволило бы провести сравнительные источниковедческие исследования синхронным методом на материале двух-трех регионов. В частности, продуктивным было бы сравнительное изучение корпуса источников по истории Северного Кавказа и Сибири. Это помогло бы не умозрительно, но предметно, основываясь на видовом сравнении источниковых комплексов обосновать общее и особенное в колонизационных процессах обоих регионов, в становлении системы имперского управления, в складывании местного культурно-интеллектуального пространства.

Сравнительное изучение источников по истории региональных и локальных обществ разных национальных сообществ определенной эпохи – еще одна возможность использования компаративного метода.

Например, в Ставропольском государственном университете в 2010 г.

была защищена кандидатская диссертация, автор которой сравнивал процессы формирования массового сознания в немецкой и советской провинции в 1920-1930-е годы. Задача решалась на основе компаративного анализа таких видов источников по истории Саксонии и Ставрополья, как местная периодика, обращения граждан во власть, документы местных партийных организаций. Это привело диссертантку к интересным выводам о специфике и типичности этих источников, что стало базой для реконструкции политической и идеологической действительности региональных сообществ как в их сходстве, так и в их различиях7.

Предлагая различные варианты компаративного анализа источников местной истории, мы исходим из открытости такой источниковедческой модели и полагаем, что все эти варианты должны быть проверены исследовательской практикой, которая может выявить и иные формы компаративного источниковедения. Требуются также теоретические разработки проблем изучения источников местной истории и источниковедческие работы в контексте подходов «новой локальной истории». Как бы то ни было, главное состоит в верности принципам источниковедческого метода и в готовности дальнейшего движения по этому пути.

БИБЛИОГРАФИЯ

Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1917–1929 годах: сб. док. / сост.:

Г.А. Никитенко, Т.Н. Колпикова. Ставрополь: Ком. Ставропольского края по делам арх., 2009. 760 с.: ил.

Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1930-1940 годах: (сб. док.) / сост.:

Г.А. Никитенко, Т.Н. Колпикова. Ставрополь: Ком. Ставропольского края по делам арх., 2010. 560 с.: ил.

Голоса из провинции: жители Ставрополья в 1941-1964 годах: (сб. док.) / сост.:

В.В. Белоконь (отв. сост.) и др. Ставрополь : Ком. Ставропольского края по делам арх., 2011. 695 с.: ил.

Кожемяко Т.Н. Образ власти в картине мира жителей советской провинции и Германии в конце 20-х – 30-е годы XX века: сравнит.-ист. аспект (на материалах Ставрополья и Саксонии) : автореф. дис. … канд. ист. наук / Кожемяко Татьяна Николаевна. Ставрополь : СГУ, 2010. 26 с.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 361 с.

Можейко И.В. 1185 год: (Восток – Запад). М.: Наука, 1989. 527 с.

Рикёр П. История и истина; пер. с фр. И.С. Вдовина, А.И. Мачульская. СПб.: Алетейя, 2002. 399 с. (Gallicinium). (Философия. Университетская б-ка).

Румянцева М.Ф. Новая локальная история и современное гуманитарное знание // Новая локальная история: сб. науч. ст. Ставрополь; М.: Изд-во СГУ, 2006.

Вып. 3. С. 271-275.

Булыгина Тамара Александровна – доктор исторических наук, профессор кафедры истории России Северокавказского федерального университета, Ставрополь;

istoriirossii@yandex.ru

В КОНЦЕПЦИИ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ

Идея когнитивной истории О.М. Медушевской продолжает и развивает традиции выдающихся образцов европейской исторической мысли XX в. – школы Анналов и интеллектуальной истории. Она содержит ответ на новый вызов исторической науке со стороны культуры постмодернизма, имеет междисциплинарный характер и открыта к диалогу с естествознанием. Когнитивная история, или история мышления, в качестве одного из своих направлений рассматривает мышление историка, что составляет важную часть его интеллектуальной биографии и личного образа.

Ключевые слова: когнитивная история, интеллектуальная история, интеллектуальный продукт, история идей.

Как крупное и исключительно значимое явление европейской гуманитарной, исторической, философской и методологической мысли, монография О.М. Медушевской «Теория и методология когнитивной истории»1 вызвала значительный интерес. Она получила высокую оценку историков, которая явилась результатом общего анализа характерных ее особенностей. Отмечалась при этом ее связь с развитием исторической науки нового и новейшего времени, а также указывалось на перспективы внедрения теории и методологии когнитивной истории в познание истории и культуры человечества.

Вместе с тем необходимо дальнейшее осмысление содержащихся в монографии философских и теоретических идей и методологических положений. И в этой связи, так или иначе, неизбежна постановка вопроса о месте в рамках когнитивной истории не только объекта исторического познания, но и его субъекта, которым является историк и который сам по себе является феноменом культуры своего времени. Это не случайно. Вызвано это, во-первых, тем, что историческая наука как разновидность творческой деятельности зависит не только от некоторых объективных обстоятельств, определявшихся развитием культуры и самой исторической науки. Зависит оно едва ли в меньшей степени от интеллектуальных и исследовательских качеств самого историка, от особенностей его личности и истории ее формирования, от самой «Истории историка».

Медушевская. 2008.

Во-вторых, тем, что в свете одного из наиболее крупных направлений мировой культуры прошлого века, постмодернизма, представление о творческой и даже вообще о самостоятельной роли историка в познании прошлого человечества и его культуры ставилось под сомнение.

Вызвано это было взглядами на текст как на продукт культуры2, который создавался под воздействием сложившегося ранее образца, когда в новом произведении наглядно проявляются черты прошлого текста, признанного в качестве интертекста. В таком случае также и не в меньшей степени ставилась под сомнение такая категория традиционной культуры как автор, поскольку характерное для нее творческое начало или снималось вовсе, или ограничивалось воспроизведением интертекста применительно к иной культурно-исторической ситуации, чем в интертексте, или же формированием нового текста за счет созданных в прежней культуре блоков, с опорой на технику мозаики, или бриколажа3. На место категории «автор» ставилась категория «составитель»

данного текста, или какая-то иная категория, творческая роль которой была ограничена, или вовсе не проявлялась. Все это в полной мере относилось к историку как к создателю исторического текста. В тексте исторического труда в этой связи могли находиться только черты того интертекста, который сложился в более ранних произведениях исторической мысли. Из автора исторического текста историк, таким образом, превращался в составителя или в конструктора произведения, блоки которого в виде идей, образов, сюжетов и даже отчасти вербальных конструкций появились ранее.

Совершенно очевидно, что взгляд О.М. Медушевской на историю как на научную дисциплину в полной мере восстанавливал представление о наличии в труде историка творческого начала, а о нем самом – как о полноценном авторе. Очевидно это также потому, что сама постановка Ольгой Михайловной проблемы когнитивной истории позволяет аргументированно и решительно опровергнуть идею воспроизведения в своем труде позднейшим историком интертекста, сложившегося в исторической мысли прошлого. В самом деле, когнитивная история выглядит как продолжение и развитие магистральной линии исторической науки новейшего времени, но вовсе не как воспроизведение идей и мыслей, сложившихся на более ранних стадиях развития историографии. Таким образом, историография более раннего времени выступает для историка не как интертекст, но как основание для научной дискусИнтервью О.Б. Вайнштейн с Ж.Деррида… С. 74.

Данилевский. 2004. С. 58-59.

сии и для выдвижения новых идей, относящихся в том числе к пониманию самой исторической науки.

Возникновение такой дискуссии в философской и исторической мысли последней четверти XIX – начала XX в. имело исключительно сложный и многоаспектный характер. Один из наиболее серьезных аспектов оказался связан с неудовлетворенностью историков тем, что в центре научного исторического познания на месте человека оказывались феномены надындивидуальной реальности, или, по характеристике М. Вебера, идеальные типы наподобие феодализма и капитализма, государства и властных структур4. Постановка человека в центр внимания историка отвечала потребностям исторической науки. Она, кроме того, соответствовала гуманистическим тенденциям в развитии культуры новейшего времени. Она, к тому же, выдвигала вопрос о том, как человек ориентировался в окружающем мире и определял свое место в нем и место того сообщества, к которому он принадлежал.

Подобная проблема ставилась основоположниками двух крупных направлений исторической мысли второй четверти XX в. – школы Анналов и интеллектуальной истории. Первая из них поставила в центр своего внимания проявления коллективного бессознательного и выработала понятие о ментальности человека и общества5 как прямого продукта его долговременного исторического развития. Но поскольку в основе личности и ее культуры лежали не только бессознательные, чувственные, но и сознательные, рациональные и интеллектуальные начала, то оказалось неизбежным появление проблемы интеллектуальной деятельности человека и человечества и ее общественно-исторического значения6. Так сформировалась интеллектуальная история. В ней уделялось внимание одной из сторон интеллектуальной жизни общества, которая проявлялась в жизни отдельных идей в разных культурноисторических ситуациях. В результате историческое познание было не только приближено к человеку в обществе, но и ставило его в качестве главного объекта исторического познания. Основоположники школы Анналов и интеллектуальной истории сделали попытку отстоять историю, ее рационально-интеллектуальную и гуманистическую составляющую как основу европейской культуры нового времени. Это была весьма аргументированная и успешная попытка противостояния тенденциям к отказу от культурной традиции, от историзма, рационализма См.: Неусыхин. 1994. С. 641-642.

См.: Гуревич. 1993. С. 60-61.

и интеллектуализма, к распространению иррационализма и мистицизма, имевшему место в идеологии распространявшихся в Европе тоталитарных режимов. Это составляло вклад выдающихся представителей европейской исторической мысли второй четверти XX в. в защиту рационалистических и гуманистических основ европейской цивилизации нового времени, сложившихся еще в эпохи Возрождения и Просвещения.

Когнитивная история О.М. Медушевской означала не только (наряду с новой интеллектуальной историей с ее соединением, в рамках объектах своего исследования, «сознательного и бессознательного»7) дальнейшее развитие теоретических и методологических идей, заложенных в исторической мысли первой половины прошлого века. Она, кроме того, также явилась ответом на вызов исторической науке, который шел с последней четверти XX в. со стороны культуры постмодернизма. Как и выдающиеся историки и мыслители школы Анналов, О.М. Медушевская решительно отстаивала научный статус истории и возможность с опорой на нее осуществлять познание прошлого человечества. Что касается самой когнитивной истории, то она видится прямым продолжением и развитием интеллектуальной истории, поскольку история идей и их распространения в новых культурно-исторических эпохах с неизбежностью ставили вопрос о том, на основании каких черт и особенностей мыслительной деятельности людей сформировались эти идеи. Когнитивная история проникнута историзмом, в связи с тем, что основана она на идее историчности мышления. Отсюда процесс мышления как важнейшая отличительная особенность человека, как основа культуры выступает исключительно значимым предметом научного исторического познания, которое ведется в рамках когнитивной истории как особой и самостоятельной исторической дисциплины.

Возможно, что появление и обоснование самой идеи когнитивной истории как специального направления научного исторического исследования открывает новые пути для понимания того, как с мышлением человека были связаны разные стороны деятельности общества и отдельных его представителей. Тем самым историк получает возможность раскрыть мыслительные основания исторических явлений и процессов, действий культурно-исторических сообществ, поступков и решений отдельных людей. Более того, как представляется, когнитивная история позволяет дать аргументированную критику просветительского разделения исторических эпох на те, в основе которых лежало рациональное начало и на другие, в которых рациональное начало не прослеживается.

Абатуров. 2007. С.51.

К первым традиционно относили античный мир и новую западноевропейскую историю, ко вторым – Древний Восток, европейское средневековье и историю неевропейских сообществ и государств нового времени. То же относится к разным событиям и явлениям в европейском мире, в которых прослеживается самое активное воздействие коллективного бессознательного, при слабо выраженной способности их участников к рациональным действиям. С позиций когнитивной истории возможно, между тем, уяснить, что дело не в отсутствии или в недостатке рациональных или мыслительных основ, но в особенностях мышления определенных сообществ и его структуры. Благодаря когнитивной истории появляется возможность установить и обосновать связь между конкретными проявлениями коллективного бессознательного в истории и системой мышления общества, в действиях которого находили подобные проявления. Дело вовсе не в отсутствии когнитивного, мыслительного, рационального начала в таких сообществах, но в исключительном своеобразии рационализма составлявших его людей.

Также в этой связи появление когнитивной истории означало дальнейший и очень большой шаг в сторону гуманизации исторической науки, придание ей профилирующего признака гуманитарной дисциплины. История вместе с тем едва ли укладывается в чисто гуманитарные рамки. Она является одновременно дисциплиной обществоведческого цикла, поскольку в центре ее внимания стоит не просто человек, но человек в обществе. То же самое относится в полной мере к когнитивной истории, так как сам процесс мышления определяется и порождается общественным статусом человека, местом его в окружении не только природном, но и социокультурном. Укрепляя свой гуманитарный характер, когнитивная история вместе с тем сохранила характерный для истории статус общественной науки, который укрепился во второй половине XIX в. на базе философии истории позитивизма, когда историки уделяли самое значительное внимание социальным явлениям и процессам. Совершенно очевидно, что когнитивная история может обеспечить более глубокое понимание таких явлений и процессов в истории, чем при недостаточном внимании к их мыслительным основам, при построении объяснительной модели, на основе анализа только экономических, социальных и политических составляющих их структуры.

Вместе с тем идея когнитивной истории требовала уточнения понятия о человеке как о движущей силе процесса мышления и ее итога в виде интеллектуального продукта. Как представляется, О.М. Медушевской удалось внести новые элементы в характеристику человека как важнейшей, традиционной и дискуссионной философской категории.

Основная качественная характеристика человека виделась ей в способности к целенаправленному и осознанному созданию продукта, со структурой, предназначенной для выполнения определенных функций.

Из этого вытекали, как подчеркивала она, два следствия. Одно из них заключалось в том, что этот продукт являлся результатом мысли человека, его интеллектуальных усилий. Второе состояло в том, что этот продукт принимал материальную форму, делавшую его способным к распространению, к оказанию воздействия на современное общество и его культуру, к сохранению в культуре последующих поколений.

Несомненно, что под одним из таких интеллектуальных продуктов, причем наиболее сложных, О.М. Медушевская имела в виду научное историческое познание, имевшее своим результатом письменные формы выражения научной исторической мысли. Ею были при этом выделены некоторые новые характеристики исторического исследования.

Среди них обращает на себя внимание положение о необходимости в ходе научного исторического познания стремления к уяснению «общих закономерностей»8, что принципиально отличало познавательную ситуацию наших дней от ситуации рубежа XIX–XX вв., в которой сложилось четкое разделение на номотетические и идиографические дисциплины, с сомнением в самой возможности законоустанавливающей направленности исторического исследования. С этим обстоятельством она связывала опору современного научного познания на междисциплинарные исследования и на установление междисциплинарного диалога. В самом деле, когнитивная история как история мышления в очень большой степени открыта для конструктивного диалога с естествознанием. Это не случайно, поскольку между мышлением человека и его психологией имеется самая тесная связь, а психология представляет собой естественнонаучную дисциплину. О.М. Медушевская, следовательно, справедливо обратила внимание на такую сторону исторического познания, которая обеспечивает принципиальное сближение истории с дисциплинами естественнонаучного цикла. Мысль эта восходит к позитивизму, но выражена она Ольгой Михайловной на основе новейшего научного гуманитарного знания. И если в философии истории начала XX в. господствовала мысль о невозможности для историка обеспечить наблюдение объекта своего познания, то в наше время постепенно утверждается мысль о том, что история, по выражению О.М. Медушевской – также «наука наблюдения»9. В качестве объекта такого наблюдеМедушевская. 2008. С. 294.

ния, подчеркивала Медушевская, выступает источник. Методом является источниковедческое исследование, а теоретической основой – положение когнитивной истории об источнике как о реализованном и доступном для последующего анализа продукте мышления и о возможности гуманитарного вообще и исторического, в частности, знания как знания не только научного, но и точного.

При этом когнитивная история обеспечивает изучение закономерностей процесса мышления в его историческом развитии и дает возможность понять ход мысли автора источника и той культурной среды, где он был создан. В этой связи особенностью исторического образования нашего времени О.М. Медушевская видела не просто трансляцию исторического знания, характерную для традиционного исторического образования, но подготовку историка, способного воспринять комплекс знаний и исследовательских методов смежных дисциплин и способного вести историческое исследование с опорой на междисциплинарные методы. Образец такого подхода к подготовке исследователя, историка и источниковеда, она предложила в первой, теоретической части вышедшего в свет в РГГУ в 1998 г. учебного пособия по источниковедению отечественной истории10 На основании положений, содержащихся в этой главе, формировался взгляд на источниковедение и источник уже у целого поколения современных исследователей. Это поколение может с полным правом считать Ольгу Михайловну в числе своих учителей.

Согласно О.М. Медушевской, одним из наиболее существенных элементов в подготовке историка-исследователя является глубокое знание истории исторической науки и понимание процессов ее развития. Это позволит начинающему исследователю найти свое место в исторически сложившемся профессиональном сообществе, усвоить не только необходимые профессиональные навыки, но и воспринять традиции этого сообщества. В этой связи, во-первых, приобретает значительную актуальность подготовка исследований, направленных на познание жизненного и творческого пути историка, трудов на тему, удачно названной А.Я. Гуревичем «Историей историка». Во-вторых, в таких «Историях»

должна получить органичное сочетание «история идей» и «история людей», или прослеживаться связь между историей формирования личности историка и вехами его жизненного пути, с одной стороны, и с другой – его идеями, получавшими материальное воплощение в монографиях, статьях и в другой создававшейся им научной продукции.

Источниковедение. История. Теория. Метод… 1988.

Для изучения поколения отечественных историков, к которому принадлежала Ольга Михайловна, такая работа по существу только начинается. Она позволит представить культурную и интеллектуальную обстановку, в которой сложилась творческая личность автора «Когнитивной истории». И, конечно же, относится это также к созданию научной биографии самой О.М. Медушевской. Биография этого выдающегося историка должна представить одну из наиболее интересных страниц исторической науки в нашей стране, а также российской культуры в целом во второй половине прошлого и в начале нынешнего столетия.

БИБЛИОГРАФИЯ

Абатуров И.Н. «Новая интеллектуальная история» в изучении сферы сознания: постановка проблемы // Единство гуманитарного знания: новый синтез. Материалы междунар. науч. конф. Москва, 25-27 ноября 2007 г. / редкол.: М.Ф. Румянцева (отв. ред.) и др. РГГУ, Ист.-арх. ин-т, каф. Источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин. М., 2007. С. 50-52.

Гуревич А.Я. Исторический синтез и школа «Анналов». М.: Индрик, 1993. 327 с.

Данилевский И.Н. Повесть временных лет: Герменевтические основы изучения летописных текстов. М.: Аспект Пресс, 2004. 382 с.

Интервью О.Б. Вайнштейн с Жаком Деррида // Мировое древо / Arbor Mundi. М.:

РГГУ, ИВГИ, 1992. № 1. С.73-80.

Источниковедение. История. Теория. Метод. Источники российской истории: учеб.

пособие / И.Н. Данилевский, В.В. Кабанов, О.М. Медушевская, М.Ф. Румянцева.

М.: РГГУ, 1998. 702 с.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. 358 с.

Неусыхин А.И. «Эмпирическая социология» Макса Вебера и логика исторической науки // Вебер М. Избранное. Образ общества: пер. с нем. М.: Юрист, 1994.

С. 641-642.

Феллер В. Введение в историческую антропологию. Опыт решения логической проблемы философии истории. М. : КноРус, 2005. 359 с.

Мининков Николай Александрович – доктор исторических наук, профессор, зав.

кафедрой специальных исторических дисциплин и документоведения Южного федерального университета; mininkov@aaanet.ru

ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ КАК ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ОСНОВА

ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ ИСТОРИОГРАФИИ

В статье обосновывается возможность использования феноменологической концепции источниковедения в теоретическом основании формирующегося предметного поля источниковедения историографии. Анализируются практики постановки и решения вопросов об исторических источниках истории исторической науки и принципах их классификации.

Ключевые слова: историография, источниковедение историографии, классификация историографических источников, виды историографических источников, социально ориентированный тип исторического знания, научная история.

В последние десятилетия стала все острее осознаваться задача актуализации уже имеющихся и поиска новых познавательных возможностей исторической науки. Одной из них является творчески развиваемая Научно-педагогической школой источниковедения – сайт Источниковедение.ru феноменологическая концепция источниковедения, теоретическую основу которой создавала О.М. Медушевская. В данной статье я ставлю задачу обосновать возможность использования этой концепции в теоретическом основании формирующегося предметного поля источниковедения историографии. Однако прежде чем перейти к решению этой задачи, считаю нужным обратить внимание на историографическую ситуацию второй половины XX – начала XXI в., связанную с формированием практики постановки и решения вопросов об источниках истории исторической науки и принципах их классификации.

Несмотря на предпринимавшиеся историками еще первой половины и третьей четверти XIX в. попытки критики трудов предшественников и современников, история истории как рефлексия о процессе конструирования истории возникает вместе со становлением неклассического типа рациональности. Именно в это время история «вступила в свой историографический возраст»1. Под названиями «история истории», «история самосознания», «историография», «история исторической мысли», «история исторического письма», «история историографии» и т.д. этот вид исНора. 1999. С. 23.

торической саморефлексии получает распространение среди профессиональных историков в национальных историографиях Европы и США.

Историография как вспомогательная историческая дисциплина начинает преподаваться в университетах2. Так, в лекциях по русской историографии, записанных и изданных студентами Харьковского университета, Д.И. Багалей, определяя ее место (вместе с источниковедением), как вспомогательное для истории России, подчеркивал: «Историографией называется вспомогательная историческая дисциплина…»3.

Я не стану останавливаться на очевидном, на том, что в разных национальных историографических традициях, под понятием «историография» понималась не только история исторической науки (мысли), но также философия и методология истории, история исторического образования, история историков или истории изучения отдельных проблем и т.д.4 В целом, курсы лекций и работы по историографии имели одно общее свойство – они оказались прочно зависимы от традиций политической истории, доминировавшей в XIX в. и предложившей структуру построения материала, состоящую, по словам М. Гривер, из цепи последовательно сменяющих друг друга «канонических историков», изучавших знаковые эпохи национального прошлого. Эта вертикальная структура позволяла маргинализировать голоса других историков5, что, на наш взгляд, смягчало деконструирующий – по отношению к историческому знанию – эффект истории истории6.

В структуре советской исторической науки историография заняла довольно почетное место (превращаясь из вспомогательной исторической дисциплины в самостоятельную дисциплину исторической науки), что было связано не только с желанием руководства наукой и самих историков разобраться в прошлом дисциплины, но и с выработкой «правильной» концепции критики российской дореволюционной и современной зарубежной буржуазной исторической науки. Следует согласиться с В.А. Муравьевым, что историография как дисциплина в советской исторической науке с 50-х гг. стала выполнять еще и роль определенной «отдушины», позволявшей оттачивать инструментарий научной критики, она «“оттягивала” на себя … некоторую часть методологических суждеКлючевский. 1989. Т. VII. С. 185-233; Коялович. 1884; Jameson. 1891; Милюков. 1897. Т. 1; Fueter. 1911; Багалей. 1907. Т. I; Gooch. 1913; Shotwell. 1922; и др.

Подробнее об этом см.: Попова. 2000; 2012.

См.: Маловичко, Румянцева. 2012. С. 287.

ний и некоторую часть такой сложной области исторического познания, как история идей, история общественной мысли»7.

Надо учесть, что в отечественной исторической науке, как ни в какой другой, имелась и давняя прочная источниковедческая традиция, которая оказала влияние на развитие как общей теоретической базы истории исторической науки, так и ее исследовательских приемов.

Эти факторы позволили советским историкам уже в 1960–70-х гг.

поднять вопросы о сути истории исторической науки как специальной исторической дисциплины8 и о специфике историографических источников9, что свидетельствовало об изменении статуса историографии в структуре исторического знания. Интересно, что этот процесс в те же годы обозначился и в западноевропейской и американской историографиях. Как отмечает М. Бентли, с начала 1970-х гг. историков перестает удовлетворять «дополняющее» / «специальное» по отношению к истории место историографии в образовательной и научной практиках10.

Однако вопрос об источниках историографических исследований был актуализирован именно в советской историографии и, как справедливо отмечает С.В. Чирков, в 1970-х гг. начинается конституирование особого исследовательского направления – «источниковедения историографии»11. В этом процессе активное участие приняли источниковеды.

Неслучайно, первое время сам вопрос о специфике базового для истории истории историографического источника – произведении историка рассматривался в традиционной позитивистской традиции (просуществовавшей и в марксистско-ленинской историографии), выявлявшей «первичные» и «вторичные» исторические источники. Вспомним, что, говоря о материалах, на основании которых историк может проводить то или иное научное исследование, И.Г. Дройзен поставил рядом письменные первичные источники и источники вторичные – исторические исследования12. Немецкий историк обратил внимание на исследование историка как на исторический источник исходя из сугубо практических целей – конкретно-исторической работы исследователя, который может воспользоваться трудом предшественника (использовавшего т.н.

первоисточники) в качестве дополнения к своим материалам. По сути, Муравьев. 1999. С. 21.

См.: Нечкина. 1965. С. 6-26.

См.: Пушкарев. 1975. С. 70-74; Шмидт. 1976. С. 266-274.

Чирков. 1994. С. 403-409.

С. И. Маловичко. Феноменологическая концепция… эту мысль развивал и советский источниковед Л.Н. Пушкарёв, заметивший: «…Исследование – это одна из разновидностей повествовательного источника, однако настолько своеобразная и особая, настолько отличающаяся от всех других разновидностей источников, что, определяя источниковедческую ценность исследования, историк должен обратить внимание на выявление и анализ его первоисточников»13.

Одной из черт советской практики изучения истории истории, которая проявляет себя и сегодня, стало внимание не только к линейному процессу развития исторической науки, но и к общественной мысли, которая могла отличаться от дворянской или буржуазной «официальной» историографии своей «неофициальностью», а значит, как писала М.В. Нечкина, «прогрессивностью» исторической мысли, носителями которой были «непрофессионалы»14. Неслучайно, в курсе историографии истории СССР для исторических факультетов стали изучать А.Н. Радищева, декабристов, Н.Г. Чернышевского и др. мыслителей, идеи которых, часто всего лишь по совпадению оказывались актуальными для нужд советской идеологии. Не ставя под сомнение практику конструирования контекста, представленного общественной мыслью, отмечу, что контекст контексту рознь, так как указанная практика не способствовала выявлению черт профессионализации научной историографии, нивелируя разницу между научным историческим знанием и гипотетическими мыслительными конструкциями прошлого.

Надо отдать должное М.В. Нечкиной – будучи профессиональным историком, она искренне считала, что историографии предназначена роль «рычага внутри исторической науки, который содействует повышению научного уровня исторических исследований»15. Чтобы выполнять такую роль история истории должна не только декларировать свою функцию, иметь свой предмет, содержание и структуру, но и рефлексировать об инструментарии, помогающем совершенствовать процедуру историографического исследования и продуцировать новое знание.

Актуализация на теоретическом уровне истории исторической науки концептов «историографический факт» и «историографический источник» вызвала дискуссию. Не останавливаясь на выяснении значения для историографического исследования первого из них (на мой взгляд, пока еще отсутствует четкое понимание дефиниции «историографический факт»), лишь коротко отмечу, что давая ему нечеткую, избыточную Пушкарев. 1975. С. 74.

См.: Нечкина. 1965. С. 14-15.

Нечкина. 1980. C. 133.

по отношению ко второму формулировку16, мы убираем границу между историографическим фактом и историографическим источником, что приводит к подмене произведения историка (как историографического источника), содержащего новое историческое знание, историографическим фактом, и уводим историографическую проблему в поле традиционной исторической событийности, а значит, не позволяем себе проводить строгую не только источниковедческую (в этом случае, от нее просто избавляются), но историографическую процедуру (как в дефиниции А.И. Зевелева – «источник [историографический] – факт»17).

С 1970-х гг. советские историки стали обращать внимание на изучение уже не столько трудов историков, сколько творческой атмосферы, «микроклимата» развития науки, факторов, сопутствующих развитию историографии и конкретной работе отдельного историка прошлого, а тем самым был актуализирован вопрос о «типологии источников для составления биографии именно историка»18. Сегодня такая практика историографического исследования успешно проводится, в первую очередь, омскими историками (проект «Мир историка»), а В.П. Корзун в рамках такой модели исследования вполне обоснованно предложила выделить в историографических источниках «основную группу», куда должны входить научные труды историков, и «вспомогательную», включающую исторические источники иных видов, помогающие воссоздавать «атмосферу творчества, вехи жизни автора, его общественно-политические взгляды, ценностные ориентиры, особенности его натуры» и т.д. Меня в данном случае интересует классификация именно таких историографических источников как произведения историков, что наиболее полно соответствует базовому понятию историографический источник.

Ими «выступают труды исследователей, созданные в самых разных формах: монографии, статьи, рецензии, выступления с докладами на научных конференциях, “круглых столах”, дискуссиях»20. Поэтому определение, данное С.О. Шмидтом («историографическим источником можно назвать всякий источник познания историографических явлений (фактов)»21), как мне представляется, хотя и может отвечать потребностям дальнейшего Например: Историографический факт – это «концепция ученого, реализованная им в одном или нескольких исторических сочинениях» (Камынин. 2010. С. 63).

См.: Шмидт. 1976. С. 265-274.

С. И. Маловичко. Феноменологическая концепция… изучения «историографических фактов» или событий в исторической науке (так как здесь задействуются не только историографические, но собственно исторические источники иных видов, которые профессиональному историку все-таки необходимо различать), но совершенно не способствует превращению источниковедения историографии в строгое научное поле современной исторической науки.

На мой взгляд, актуализация вопроса о классификации базовых историографических источников сегодня вызвана несколькими факторами.

С последней четверти XX в. наблюдается трансформация функций гуманитарного знания, ослабление его рационалистической составляющей. Поэтому в эпоху постпостмодерна вопрос о познавательных возможностях исторической науки становится ключевым. Возрастание роли истории историографии в постнеклассической и неоклассической моделях науки происходит в ситуации, которая характеризуется все большим размежеванием разных типов исторического знания: социально ориентированного и научно ориентированного. Этот процесс связан с тем, что научно ориентированное историческое знание старается найти более строгие научные основания профессиональной деятельности историков. Неслучайно, нидерландский историк М. Гривер обращает наше внимание на пересмотр параметров истории историографии22, а Л.П. Репина делает вывод о своевременности формирования нового направления исторической критики, «все дальше уходящего от описания и инвентаризации исторических концепций» и позволяющего исследовать не столько историографические направления и школы, а профессиональную культуру в целом23.

Говоря об индикаторах измерения состояния научного знания О.М. Медушевская отмечала, что одной из важнейших задач современной исторической науки и исторического образования должна стать выработка критериев, позволяющих «отличать логику создания исследовательского труда, создания научного произведения, целью которого является новое знание, от другой логики создания повествования, в интриге которого смешивается представление о научной истине и человеческой фантазии»24. Конечно, научные основания истории историографии может предоставить лишь логический процесс верификации получаемых результатов исследования, базой которого служит источGrever. 2009. P. 46-47.

Репина. 2011. С. 409-410.

Медушевская. 2002. С. 35.

никоведение историографии, а её наиболее актуальной задачей является классификация историографических источников.

К систематизации трудов историков в рамках истории истории исследователи стали прибегать довольно давно. Наиболее удобной формой (кроме простой хронологической) стала систематизация по отдельным видам историй исторической науки. Например, Х.М. Стефенс в лекциях по историографии классифицировал историков по принципу принадлежности их практик историописания к философской истории (Ф.П.Г. Гизо, Дж. Грот, Т. Карлейль), политической истории (Т.Б. Маколей, Л. А. Тьер, И.Г. Дройзен и др.), романтической истории (А. Ламартин, Ж. Мишле, Ф. Паркман и др.)25 Такая модель классификации историографического материала, наряду с выделением отдельных дисциплин / направлений исторической науки, станет в XX в. довольно распространенной, в частности, Дж.М. Винцент распределил историографический материал по таким историям как: военная, социальная, политическая, социологическая и др. В истории исторической науки уже стало традиционным применять жанровый подход (иногда называя жанром саму историю27) при классификации таких историографических источников как произведения историков. В 1960-х гг. его применяли О.Л. Вайнштейн и М.В. Нечкина, а сегодня выделяют жанры исторических работ некоторые соискатели ученых степеней28. И.С. Волин посчитал, что историографические источники целесообразно разделить на типы, к которым можно отнести научные работы историков, историческую учебную литературу, источники, содержащие информацию о жизни и творчестве историков и т.д. А.И. Зевелев указывал, что «историографические источники можно классифицировать по следующим принципам: классовому происхождению, авторству, видам»30.

Последнее утверждение недавно развил Г.М. Ипполитов, по мнению которого «историографические источники классифицируются (по общепринятому порядку) по видам, происхождению и авторству». Повторив в своей формулировке классификационный принцип Stephens. 1905. P. 21-27.

Vincent. 1911. P. 3-12.

См.: Levrault. 1907.

См.: Ванштейн. 1964. С. 457; Нечкина. 1965. С. 10; Клинова. 2009. С. 18;

Игишева. 2010. С. 10.

Волин. 1980. С. 122-123.

Зевелев. 1987. С. 126.

А.И. Зевелева, он убрал из понятия «классовое происхождение» слово «классовое» и тем самым заставляет нас задуматься над тем, что же есть «происхождение»? Историк постарался выделить группы историографических источников для проблемно-тематических историографических исследований: «исследования обобщающего характера» и «специальные исследования», внутри которых, к сожалению, указал только на два вида – «учебные издания» и «материалы научных конференций и прочих научных форумов». Остальные (виды?) он просто перечислил, например: «общие фундаментальные труды по истории периода, который подвергается историографическому осмыслению [так у автора – С.М.]», «общие фундаментальные труды по истории исторической науки» или «учебные издания, в которых до предела в обобщенном виде освещаются основные вехи истории периода, который подвергается историографическому осмыслению и переосмыслению [так у автора – С.М.]» и т.д., так и не указав принципа (ведь классовый подход он убрал) выделения видового состава историографических источников31.

Недавно болгарский историк А. Запрянова, признавая актуальность типологизации историографических источников, предложила группировать их посредством выделения трех подгрупп: научные работы, материалы, опубликованные в средствах массовой информации, и архивные материалы32. Таким образом, она отнесла к историографическим источникам исторические источники иных видов, что представляется мне неприемлемым даже в том случае, если продолжать видеть в истории историографии всего лишь специальную историческую дисциплину.

Научно-педагогическая школа источниковедения (сайт Источниковедение.ru) в последнее время актуализирует процесс дальнейшего формирования предметного поля источниковедения историографии33.

Феноменологическая концепция этой школы, восходящая к эпистемологической концепции А.С. Лаппо-Данилевского позволяет исследователю плодотворно работать с историографическими источниками. Тем более что, как справедливо отмечает М.Ф. Румянцева, сегодня происходит парадигмальное сближение историографии с источниковедением в рамках интеллектуальной истории34.

Запрянова. 2010. С. 43, 47.

См.: Маловичко. 2012 (б). С. 119-121; 2012 (а). С. 114-117; Румянцева. 2012.

С. 195-198.

Румянцева. 2011. С. 227.

Следует отметить, что в рамках Научно-педагогической школы источниковедения ранее, с одной стороны, был предложен подход к изучению конкретных текстов историков (В.А. Муравьев)35, с другой стороны, сделано предположение о возможности использования теоретического подхода источниковедческого «проекта» к разработке теоретической основы «проекта» историографического (О.М. Медушевская), так как они не разделены между собой и «их теоретические границы проницаемы»36.

Кроме того, актуализация О.М. Медушевской в теории источниковедения принципа «признания чужой одушевленности» (т.е. одушевленности автора источника)37 позволяет исследователю не только работать с конкретным историографическим источником, но, что для нас наиболее важно, задуматься о теоретической основе источниковедения историографии.

Мне представляется, что в современном историографическом исследовании применим тот же принцип «признания чужой одушевленности», что и в источниковедении источников иных видов. Его применение, с одной стороны, позволяет заменить иерархическую структуру исторического знания культурными связями разных его типов, с другой стороны, – помогает преодолеть линейность историографического процесса, дополняя коэкзистенциальными связями. Принцип «признания чужой одушевленности» позволяет учитывать, что произведения историков прошлого по отношению к наблюдателю-исследователю выступают эмпирической реальностью – вещью, которая, сама по себе, реализованный интеллектуальный продукт, результат целенаправленной человеческой деятельности, выступающей в процессе познания как особый феномен и представляет собой «главный материальный объект, посредством которого возникает в автономной человеческой информационной среде феномен опосредованного информационного обмена»38. Таким образом, источниковедческий подход к истории историографии может строиться на феноменологической концепции, которая, по меткому замечанию историка, уже является источниковедческой по своей ключевой позиции39.

Идея, положенная О.М. Медушевской в основу концепции когнитивной истории, заключается в том, что когнитивная история рассматривает в качестве эмпирического объекта все интеллектуальные продукты, См.: Муравьев. 2003. С. 25.

Медушевская. 2002. С. 22.

Медушевская. 1999.

Медушевская. 2008 (б). С. 33.

Медушевская. 2007. С. 14.

С. И. Маловичко. Феноменологическая концепция… созданные человечеством ранее и создаваемые сегодня, причем, историк неоднократно подчеркивала, что такие продукты создавались людьми осознанно, т.е. целенаправленно. О.М. Медушевская отмечала: «Человек всегда творит целенаправленно, он ставит себе определенную цель и по мере продвижения к ней стремится сохранить накопленный информационный ресурс, создавая интеллектуальные продукты… За любой (завершенной) вещью угадывается цель ее создания. Соответственно этой цели целенаправленно отбирается материал с теми свойствами, которые отвечают замыслу»40. Конечно, среди целенаправленно создаваемых интеллектуальных продуктов особое место должны занимать труды историков.

Феноменологическая концепция позволяет рассматривать историю историографии (как и историю в целом) как науку, имеющую свой эмпирический объект, создававшийся в процессе целенаправленной деятельности историописателя. Произведенный автором интеллектуальный продукт становится основным источником информации о человеке и исторической культуре его времени. Созданные с определенной целью интеллектуальные продукты выполняют определенную функцию. Такие продукты «структурированы в соответствии с теми функциями, для которых они предназначены. Они имеют системное качество и, следовательно, способны фиксировать такой информационный ресурс, который говорит не только о них самих, но и той системе, в рамках которой оказалось возможным их возникновение», – писала О.М. Медушевская41.

На цель создания того или иного рассказа о прошлом, по которой можно судить о функции самого этого произведения, ранее уже обращали внимание исследователи истории историографии. Например, на рубеже XIX–XX вв. известный историк церковной историографии А.П. Лебедев, вмешавшись в спор о «классе сочинения» (историческое, статистическое, полемическое и пр.) Игизиппа «Достопамятности», сделал осторожное предположение, что этот «класс» зависит от «ясно намеченной и вызываемой обстоятельствами цели» автора сочинения42. Однако такое замечание еще не было превращено в принцип научной классификации исторических, а тем более историографических источников. Сегодня мы признаем, что функциональны (по своему целеполаганию) и произведения историков, так как они несут в себе обозначение своей функции в системе исторического знания: монография, диссертация, статья, реценМедушевская. 2008 (а). С. 54.

См.: Лебедев. 1903. С. 19.

зия и т.д. Неслучайно, как мне недавно напомнил Р.Б. Казаков, независимо от историков определенную классификацию изданий уже проводили и проводят библиографы и книговеды (правда, историкам стоит со своих позиций осмыслить конкретную классификационную номенклатуру, в рамках которой определяется то или иное издание).

Функция того или иного произведения историка, основанная на цели его создания, и выступает основой классификационной процедуры, проводимой исследователем историографии. «Информационное поле продуктов человеческой деятельности имеет хорошо выраженную видовую конфигурацию», – отметила О.М. Медушевская43. Поэтому в качестве объекта источниковедческой операции для нас выступает уже не отдельно взятое произведение, а система (видовая структура) историографических источников, соответствующая определенному типу культуры.

О возможности создания классификационной схемы историографических источников по модели классификации исторических источников, выработанной советским источниковедением, говорил еще Л.Н. Пушкарев. Однако, предусматривал активную позицию историографа, это предложение совершенно игнорировало «Другого» – историка прошлого. По Л.Н. Пушкареву, конкретная процедура классификации историографических источников будет зависеть от целей, которые ставит исследователь44. Напротив, рефлексия о чужой одушевленности позволяет за основу процедуры выделения видовой структуры исторических источников принять принцип целеполагания его автора («Другого»), а значит и классифицировать историографические источники не по цели современного исследователя или библиографа, а по целеполаганию (авторскому замыслу) историка прошлого.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |


Похожие работы:

«Доклад начальника Управления ЗАГС Кабинета Министров Республики Татарстан Э.А.Зариповой О деятельности по государственной регистрации актов гражданского состояния в Республике Татарстан в 2009 году и задачах на 2010 год Слайд 1 В 2009 году деятельность по государственной регистрации актов гражданского состояния строилась в соответствии с федеральным и республиканским законодательством и была направлена на обеспечение в республике своевременной, полной и правильной государственной регистрации...»

«1 Доклад О роли авторского права в экономике России Близнец Иван Анатольевич — действительный государственный советник 3 класса, ректор Российского государственного института интеллектуальной собственности, доктор юридических наук, профессор. По мере развития общества и повышения значимости информации интеллектуальная собственность постепенно стала утверждаться как один из наиболее важных нематериальных активов экономики. Будучи частной собственностью, объекты авторского права становятся...»

«Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации Н. Г. Куракова, В. Г. Зинов, Л. А. Цветкова, О. А. Ерёмченко, В. С. Голомысов Актуализация приоритетов научно-технологического развития России: проблемы и решения | Издательский дом Дело | Москва | УДК. ББК. К Куракова, Н. Г., Зинов, В. Г., Цветкова, Л. А., Ерёмченко, О. А., Голомысов, В. С. К Актуализация приоритетов научно-технологического развития России: проблемы и решения / Н. Г....»

«№ 6 (117). Июнь 2014 г. Корпоративное издание ООО Газпром трансгаз Томск ЧитАйте в номере: ПАВОДОК НА АЛТАЕ Репортаж о работе газовиков Алтайского ЛПУМГ в условиях паводка стр. 3 СТЕРЖЕНЬ УСПЕХА Репортаж с IV Фестиваля профессионального мастерства стр. 4– ГАЗПРОМ НА ПЕРЕДОВЫХ РУБЕЖАХ Доклад Алексея Миллера, Председателя Правления ОАО Газпром, на годовом собрании акционеров стр. 6– В СОГЛАСИИ С СОБОЙ И ПРИРОДОЙ Экологические акции газовиков стр. ГЕРОИ ТРАССЫ Репортаж с велопробега стр. 10–...»

«Публичный доклад директора Муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения Сахулинская средняя общеобразовательная школа. 2014 год Введение Публичный отчет о состоянии и результатах деятельности муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения Сахулинская СОШ адресован общественно-родительской аудитории. Анализ количественного и качественного ресурсного обеспечения позволяют увидеть место школы в системе образования Курумканского района. Приведенные в отчете данные о качестве...»

«Список научных трудов Пурыгина П.П. 2006 г. Статьи Апоптоз и его роль в формировании фетоплацентарной недостаточности / Липатов И.С., Тезиков Ю.В., Быков А.В., Насихуллина Р.Н., Ергунова Г.А., Потапова И.А., Пурыгин П.П., Зарубин Ю.П. // Вестник СамГУ. 2006, № 4. С. 220-226. (ВАК) Реакции 1-цианазолов с гидразидами карбоновых кислот / Соколов А.В., Нечаева О.Н., Пурыгин П.П. // Журн. общ. химии. 2006. Т.76, вып.1. С. 41-43. (ВАК) Синтез азол-1-илкарбоксамидразонов и...»

«Изменение климата, 2001 г. Обобщенный доклад Обобщенный доклад Оценка Межправительственной группы экспертов по изменению климата Нижеследующий доклад, утвержденный по каждому пункту на пленарной восемнадцатой сессии МГЭИК, состоявшейся в Уэмбли (Соединенное Королевство) 24-29 сентября 2001 года, представляет собой официальное согласованное заключение МГЭИК по ключевым выводам и неопределенностям, содержащимся в документах рабочей группы, представленных в качестве вклада в подготовку Третьего...»

«Государственное автономное образовательное учреждение дополнительного профессионального образования Пензенский институт развития образования Публичный доклад за 2012/13 учебный год Введение Публичный доклад (далее – Доклад) Государственного автономного образовательного учреждения дополнительного профессионального образования Пензенский институт развития образования, сокращённо – ГАОУ ДПО ПИРО (далее – Институт) – важное средство обеспечения информационной открытости и прозрачности деятельности...»

«УТВЕРЖДЕНО постановлением Отделения историко-филологических наук Российской академии наук от 30 января 2013 г. № 17 ПОЛОЖЕНИЕ о порядке проведения археологических полевых работ (археологических раскопок и разведок) и составления научной отчётной документации Москва 2013 1 Содержание 1. Общие положения....................................................... 3 2. Виды археологических полевых работ..........................»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ЛИЦЕЙ №4 ОТКРЫТЫЙ ИНФОМАЦИОННО-АНАЛИТИЧЕСКИЙ ДОКЛАД О СОСТОЯНИИ И РЕЗУЛЬТАТАХ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ Таганрог- 2012 1 Содержание 1. Введение. 2. Общая характеристика образовательного учреждения (краткая история; миссия; общее количество учащихся, учителей; помещение, его характеристика). Характеристика и результаты образовательной системы. 3. Характеристика и результаты воспитательной системы. 4. Характеристика ресурсов...»

«Меморандум ГОСУДАРСТВО И ОЛИГАРХИЯ: 10 лет спустя. Автор Станислав Белковский (с) Все права принадлежат Фонду Станислава Белковского (ФСБ) Презентация: 4 июня 2013 года, офис Slon.Ru, Красный Октябрь, Москва Государство и олигархия: история вопроса. 1. 26 мая 2003 года был опубликован доклад Совета по национальной стратегии (СНС) Государство и олигархия. По мнению ряда близоруких (или, скажем скромнее, недальнозорких) наблюдателей, этот доклад положил начало так называемому делу ЮКОСа и стал...»

«СОДЕРЖАНИЕ: Раздел 1. Общие сведения 3 1.1. Фирменное наименование Общества 3 1.2. Место нахождения Общества 3 1.3. Учреждение Общества 3 1.4. Государственная регистрация Общества 3 1.5. Органы управления Общества 3 1.6. Реестродержатель Общества 4 1.7. Аудитор Общества 4 1.8. Филиалы и представительства Общества Раздел 2. Положение Общества в отрасли Раздел 3. Приоритетные направления деятельности Общества Раздел 4. Отчёт Совета директоров Общества о результатах развития Общества по...»

«РАЗМЫШЛЕНИЯ МАТЕМАТИКА О РУССКОМ ЯЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ Доклад ректора МГУ имени М.В.Ломоносова, вице-президента РАН академика В.А.Садовничего на Всероссийском съезде учителей русского языка и литературы 4 июля 2012 года (Интеллектуальный центр-Фундаментальная библиотека МГУ) Глубокоуважаемые коллеги! Я рад приветствовать собравшихся в этом зале участников первого Всероссийского съезда учителей русского языка и литературы. Здесь – более восьмисот учителей из семидесяти трёх регионов России,...»

«0 ФОНД РАЗВИТИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ОГЛАВЛЕНИЕ 1 ФОНД РАЗВИТИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ТРАДИЦИОННЫЕ МЕДИА В 2020 ГОДУ: ТЕНДЕНЦИИ И ПРОГНОЗЫ Условным горизонтом прогноза в этом докладе выбран 2020 год, до которого остается менее семи лет. И если в масштабе истории этот срок можно посчитать 2 незначительным, то для отрасли медиа, стремительно меняющейся под воздействием новых технологий и Интернета, ближайшие годы могут стать определяющими во всем ее дальнейшем развитии. Для иллюстрации этого...»

«Основной доклад Формирование смыслового чтения – необходимое условие развития метапредметных компетенций Апальков Валерий Геннадиевич, заместитель директора по иностранным языкам, к.п.н. Каждый человек обязан (я подчеркиваю – обязан) заботиться о своем интеллектуальном развитии. Это его обязанность перед обществом, в котором он живет, и перед самим собой. Основной (но, разумеется, не единственный) способ своего интеллектуального развития – чтение. Д.С. Лихачев Добрый день, уважаемые коллеги!...»

«Министерство образования Российской Федерации Министерство природных ресурсов Российской Федерации Комитет по образованию Администрации Санкт-Петербурга Санкт-Петербургский государственный университет педагогического мастерства Санкт-Петербургский государственный университет Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена Санкт-Петербургский государственный политехнический университет Санкт-Петербургский Дворец творчества юных Научно-производственное объединение ЗАО...»

«Pragmatic Perl 10 pragmaticperl.com Выпуск 10. Декабрь 2013 Другие выпуски и форматы журнала всегда можно загрузить с http://pragmaticperl. com. С вопросами и предложениями пишите на editor@pragmaticperl.com. Комментарии к каждой статье есть в htmlверсии. Подписаться на новые выпуски можно по ссылке pragmaticperl.com/subscribe. Авторы статей: Сергей Романов, Сергей Можайский, Владимир Леттиев Корректор: Андрей Шитов Выпускающий редактор: Вячеслав Тихановский (vti) Ревизия: 2013-12-04 07:37 ©...»

«МИНИСТЕРСТВО ЭКОЛОГИИ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДОКЛАД О СОСТОЯНИИ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ И ОБ ОХРАНЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ РЕСПУБЛИКИ ТАТАРСТАН В 2012 ГОДУ Казань-2013 РЕДКОЛЛЕГИЯ Сидоров А. Г. министр экологии и природных ресурсов РТ, главный редактор Камалов Р.И. первый заместитель министра экологии и природных ресурсов РТ, заместитель главного редактора Латыпова В.З. заведующая кафедрой прикладной экологии КФУ, заместитель главного редактора ЧЛЕНЫ РЕДКОЛЛЕГИИ:...»

«Годовой отчёт Кафедры русского языка и литературы Инженерного лицея НГТУ за 2010-2011 учебный год Общие сведения о системе работы учителей кафедры I. Таблица 1. Общие сведения об учителях. Ученая Стаж Образование: степень, вуз, год № Дата звание, Ф.И.О. окончания, п/п рожд. категория, Общий пед. в лицее специальность дата по диплому аттестации Борисова Инна высшее, НГПИ, Учитель 1. 23.08. 24 24 Владиславовна 1987 г., русский высшей язык и категории, литература 12.02. Бубнова Галина высшее,...»

«Аннотация Публичный доклад является аналитическим документом Департамента природных ресурсов и охраны окружающей среды Вологодской области о деятельности департамента по исполнению своих полномочий в 2012 году. Представление доклада является одной из основных форм реализации конституционных прав граждан на достоверную информацию о состоянии окружающей среды и природных ресурсов на территории области. В целях реализации полномочий Департаментом решаются задачи по охране и использованию водных...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.