WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |

«КОНЦЕПЦИЯ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ, МЕСТО В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ: материалы круглого стола, посвященного 90-летию со дня рождения профессора Ольги ...»

-- [ Страница 5 ] --

Для того чтобы адекватно оценить влияние премодерна в этом случае необходимо, прежде всего, отказаться от привычного понимания идеологии анархизма как продукта развития социалистических воззрений. Этот подход представляется однобоким, не учитывающим специфику интеллектуального климата Соединённых Штатов. Дело в том, что в работах американских анархистов присутствует целый ряд идей, появление которых значительно проще объяснить через обращение к европейскому средневековью и античности, а точнее – к тому, как идеи этих эпох были восприняты на американском континенте. Существенным здесь является то, что при подобном прочтении взгляды, которые изначально кажутся революционными, приобретают ультраконсервативные черты. Следует сразу отметить, что такое прочтение не означает, что рассматриваемые авторы пытались нечто скрыть от читателя, замаскировать свои тайные интенции. Такое восприятие является следствием отказа от контекстуального анализа в пользу неисторического применения современных концепций (например, доминирующего ныне понимания термина «анархизм») к смысловым полям иной эпохи. Речь идёт вовсе не о скрытых намерениях авторов, но о «скрытом» языке или метаязыке, вытесненном из сферы «официального» политико-правового дискурса в область культурной памяти.

Наиболее известной работой Лисандера Спунера является трактат «Нет измены»10. Работа была написана и опубликована после победы Севера в Гражданской войне, формально она посвящена критике обвинений в адрес Южных штатов в государственной измене. Спунер отталкивается от этих посылок и рассматривает природу государственной власти как таковой. Он критикует идею представительной демократии, вскрывая целый ряд внутренне присущих ей противоречий. Он приходит к выводу о том, что Конституция США и основанная на ней система государственной власти являются нелегитимными и не порождающими для населения обязанности им подчиняться. Аргументы Спунера несомненно могут быть истолкованы в сугубо индивидуалистическом смысле – как последовательное развёртывание логики контракционизма. Однако для более глубокого понимания истоков мысли Спунера, юриста по Под ним мы понимаем те версии анархизма, которые родились на американской почве, а не были занесены туда впоследствии выходцами из Европы во второй половине XIX в. К «импортированному» анархизму приведённые здесь рассуждения, безусловно, неприменимы в силу его однозначной социалистической направленности.

профессии, следует обратиться к другой его работе «Эссе о суде присяжных». Она представляет собой фундаментальный труд, посвящённый истории возникновения и современному состоянию этого института11.

В суде присяжных Спунер видел способ защиты социума от тирании, возникший в системе общего права как механизм противостояния произволу короны. Суд присяжных для него – это бастион социальной справедливости, где присяжные представляют общество в целом, а не одну из ветвей государственной власти. Спунер полагал, что реализация этой функции суда присяжных основывалась на их праве решать не только вопросы фактов в конкретном деле, но и оценивать соответствие справедливости того акта, на котором основывается обвинение. С этой точки зрения Спунер критиковал современное состояние института присяжных, полагая, что оно противоречит принципам, заложенным в Великой хартии вольностей. Он полагал, что «со времени принятия Конституции в Соединенных Штатах не было ни одного легитимного судебного процесса, проходившего с участием присяжных»12.

Спунер считал, что любое государство, основанное на согласии его членов, подразумевает осуществление власти только на основе тех принципов, которые представляются верными всем членам общества.

Следовательно, присяжные в своём вердикте отражают фактически существующие в обществе представления о справедливости, которые могут и не совпадать с мнением законодателя13.

Позиции Спунера по вопросу о присяжных часто трактуются именно как радикальные требования индивидуализма. Однако если отойти от конвенциональной трактовки этих воззрений как анархистских, можно обнаружить, что в действительности Спунер требовал восстановления в исконной форме института, носящего глубоко традиционный характер.

Суд присяжных представлял собой механизм защиты прав, выработанный в рамках средневекового английского общества, и тесно связанный с феодальной нормативной структурой. Собственно говоря, суд присяжных являлся частью феодальных ограничений, которые наряду с ограничениями естественного права составляли своего рода механизм сдержек и противовесов в рамках «средневекового конституционализма»14. Даже если учесть, что на практике до 1670 года15 судьи имели достаточно инSpooner. 1852.

См.: Republicanism… Vol. I. 2002.

До дела Бушеля, в котором было вынесено решение о том, что присяжных нельзя подвергать наказанию за их вердикт.

струментов для того, чтобы воздействовать на присяжных, в общественном сознании суд присяжных стойко ассоциировался с древними свободами английского населения.

Американские колонисты продолжали существовать в рамках этой системы вплоть до Революции, то есть пока они были англичанами и, следовательно, на них распространялись соответствующие права и свободы (собственно нарушение именно этих «английских», а вовсе не естественных прав, стало формальным поводом для войны с метрополией). Более того, как отмечает Форрест Макдональд, в колониях суд присяжных оказывал значительно большее влияние на социум, нежели в метрополии16. На практике именно суд присяжных был той общественной структурой, которая осуществляла функции управления, так как именно он, в конце концов, определял границы прав и обязанностей населения, выходя далеко за пределы буквы как актов Парламента, так и местного законодательства.



Однако объявление независимости подорвало эту систему и сопутствующие ей институты – права населения штатов отныне не могли более проистекать из институтов конституционного права Англии, поскольку власть в колониях перешла непосредственно к населению.

В этих условиях суд присяжных теряет свою сдерживающую функцию, так как в рамках старой системы он выступал в качестве формы самозащиты общества от возможной тирании власти, которая была этому обществу внеположна. После 1776 года легислатуры стали обладать властью (во всяком случае, теоретически), делегированной им непосредственно населением, а следовательно, суд присяжных не мог уже противопоставлять себя законодателю. По крайней мере, он не мог противопоставлять себя легитимному законодателю, чьи полномочия проистекали бы из согласия подвластных17.

В этом интеллектуальном контексте работы Спунера приобретают оттенок, не связанный с анархизмом как таковым – его утверждение о нелегитимности Конституции и основанной на ней демократической системы власти как раз даёт Спунеру возможность подкрепить необходимой посылкой его тезис о необходимости восстановления суда присяжных в границах его прежних полномочий. В этом смысле Спунер вовсе не выражает новых, революционных идей – он воспроизводит логику средневекового конституционализма. Его критика государства становится критикой контракционизма, демонстрирующей нелепость и McDonald. 1985. P.40.

невозможность существования реального государства, основанного на согласии. Спунер демонстрирует лицемерие демократии, которая, опираясь на риторику договора, фактически лишает население традиционных механизмов защиты от власти, которая так и осталась в действительности отчуждённой от общества.

Следует учитывать, кроме того, что суд присяжных всё же являлся механизмом защиты прежде всего общества (в значении community), а не индивида, от воздействия как извне, так и изнутри. Защищая суд присяжных, Спунер не мог не защищать и замкнутую структуру традиционного общества, порождением которой во многом и являлся этот институт. Противостояние политической власти, таким образом, вовсе не означало противостояние нормативной структуре общества как таковой. Как неоднократно отмечали авторы, принадлежащие к правому либертарианству, в действительности, общество, лишённое власти государства и предоставленное самому себе, вероятнее всего будет являться обществом значительно более консервативным, поскольку будет основано на более тесных социальных связях.

Спунер лишь разрешил внутреннее противоречие, существовавшее у анти-федералистов, которое состояло, как отмечают исследователи, в обольщении государством18. Они никак не могли сделать выбор между стремлением к построению национального государства и сохранению независимых республик в рамках штатов.

Пример Спунера является частным случаем, выбранным лишь по той причине, что в нём консервативный дискурс наиболее эффективно скрывается за революционной риторикой. Повторимся, что это вовсе не свидетельствует о сознательном желании автора завуалировать свои истинные намерения, а говорит лишь о том, что видимая революционность идей может быть следствием выбора наблюдателем неверного угла зрения. Это происходит из-за принятия одномерной картины развития политической мысли, предполагающей историческое «отмирание» форм политического мышления, не соответствующих доминирующим. Однако в действительности этого отмирания не происходит – идеи в отсутствие их формализации становятся более гибкими, размываются, превращаясь в образы, не поддающиеся однозначной дефиниции.

В силу того, что палеоконсерватизм в контексте, используемом нами, есть форма общественного сознания или его слой, невозможно точно определить совокупность составляющих его элементов. Более того, это бессмысленно, поскольку своей живучестью это явление обяSeul. 1997. P. 12.

зано именно подвижности его содержания. Палеоконсерватизм существует постольку, поскольку те ценности, к которым он отсылает, утрачены в результате монополизации национальным государством права на трактовку истории. Те фрагменты традиции, которые были частью повседневной жизни и мышления населения колоний ещё в период Американской революции, уже к концу XIX века для многих стали лишь образами памяти. Процесс исключения традиции из общественнополитического дискурса и её вытеснения мифами прогресса вызывает ответное мифотворчество масс, где образы традиции, даже взятые в отрыве от материальных её основ, становятся единственным способом сохранить свою идентичность в условиях агрессивной информационной среды. Палеоконсерватизм есть отчасти форма ресентимента, интенсивность которого тем выше, чем острее ощущается утрата традиционной идентичности её носителями.

Однако всё это не означает, что претензии палеоконсерваторов лишены исторических оснований. Наоборот, палеоконсерватизм представляет собой своего рода аналог антиколониальных освободительных движений, выступающих за право на восстановление своей культуры независимо от того, в какой мере она соответствует современным тенденциям. В этом смысле палеоконсерватизм выходит за пределы «охранительства», так как современное состояние общества уже настолько оторвано от традиции, что её восстановление предполагает не консервацию, но революцию. Как указывал Сэмюель Тодд Фрэнсис, один из ключевых авторов «Хроники», «первое, что мы должны уяснить по поводу участия и победы в культурной войне, это то, что мы не боремся за ‘сохранение’ чего-либо; мы боремся за свержение»19.

В свете вышесказанного становится очевидным, что такие общественно-политические течения как Движение чаепития и движение ополчения вовсе не являются случайными, периферийными явлениями – они представляют собой отражение непрекращающегося с XVIII века сопротивления сторонников традиционных идей современным представлениям о прогрессе и демократии.

Палеоконсерватизм представляет собой важную, но ещё в малой степени изученную константу политико-правовой мысли и общественного сознания Соединённых Штатов. Его исследование позволяет преодолеть упрощённое линейное понимание развития политической теории, выстроить более сложную картину взаимного влияния идей на Американском континенте. И что ещё более важно – изучение палеоFrancis. 1993. P.12.

консерватизма как целостного явления даёт возможность увидеть исторические и культурные основания ряда современных общественнополитических процессов, имеющих место в США.

БИБЛИОГРАФИЯ

Abanes R. American Militias: Rebellion, Racism & Religion. Illinois: InterVarsity Press, Davidson D. Southern Writers in the Modern World. Athens: University of Georgia Press, Dees M. Gathering Storm: America’s Militia Threat. N.Y.: HarperCollins Publisher, 1996.

Francis S. Winning the Culture War // Chronicles. December, 1993.

Gottfried P.E. Conservatism in America. Making Sense of the American Right. N.Y.: Palgrave, 2007.

I'll Take My Stand: The South and the Agrarian Tradition. N.Y., 1951.

McDonald F. Novus Ordo Seclorum: The Intellectual Origins of the Constitution. Lawrence: University Press of Kansas, 1985.

The Paleoconservatives: New Voices of the Old Right. New Brunswick; London: Transaction Publishers, 1999.

Republicanism: A Shared European Heritage. Vol. I. Republicanism and Constitutionalism in Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Seul T.M. Militia Minds: Inside America’s Contemporary Militia Movement. PhD Thesis.

Purdue University, 1997.

Simpson L.P. The Southern Republic of Letters and I’ll Take My Stand // A Band of Prophets: The Vanderbilt Agrarians After Fifty Years. Baton Rouge; London: Louisiana State University Press, 1982.

Spooner L. An Essay on the Trial by Jury. Boston: B.Marsh, 1852.

Spooner L. No Treason. No. I, II / The Lysander Spooner Reader. San Francisco: Fox & Wilkes, 1992.

Stern K. A Force Upon the Plain, The American Militia Movement and the Politics of Hate. N.Y.: Simon & Schuster, 1996.

Белькович Родион Юрьевич – кандидат юридических наук, доцент кафедры теории права и сравнительного правоведения НИУ «Высшая школа экономики»;

rbelkovich@hse.ru.

ШКОЛА В. И. ГЕРЬЕ: ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ И МЕСТО

В НАУЧНОМ ПРОСТРАНСТВЕ РОССИИ

Авторы анализируют дискуссию о школе Герье. В различных интерпретациях названного феномена отразились методологические достижения современного этапа «историографической революции» с её повышенным интересом к коммуникативным практикам, классификации научных сообществ, выработке «антропологической» модели научной школы. В статье охарактеризованы основные черты школы Герье, её структура и эволюция, роль в развитии науки всеобщей истории в России.

Ключевые слова: модели историографического исследования, коммуникативные процессы, интеллектуальные сообщества, «историографический быт», научная школа В.И. Герье, «русская историческая школа» («Ecole Russe»).

«…историческое мышление (в какой-то мере историография) привносит предметы в актуальную культурную коммуникацию. Осмысленность культурных свою очередь современность ожидает от исторического мышления ответа на вопросы, следующие из Современная историография видит в числе научно значимых проблем изучение истории формирования и развития интеллектуальных (научных) сообществ. Именно профессиональные академические сообщества выступают субъектами получения, сохранения и трансляции исторического знания2. Феномен возрастающего интереса к ним, как и в целом к проблемам интеллектуальной истории, может быть понят только в контексте глобальных перемен, которые происходят в мировой исторической науке на рубеже ХХ–ХХI вв. Новые условия развития историографии. На исходе прошлого – ХХ-го – века начался новый этап в развитии исторической науки. Рассматриваемый как третий (современный) этап «историографической революции»4, он был подготовлен многообразными познавательными «поВойцех Вжозек. 2012. С. 286.

Зверева. 1999. С. 256-257.

См.: Репина. 2009; 2011.

Термин предложен Б.Г. Могильницким. См.: Могильницкий. 2004. С. 6;. 2008.

С. 4. См. также: Репина. 2011. С. 558-559; Лубский. 2012. С. 14-15.

воротами», пришедшимися на первые два её этапа5. Особое влияние на развитие историознания оказали социологический поворот, пробудивший формирование «новой исторической науки» на рубеже 1950–60-х гг., последовавшие за ним лингвистический6, антропологический, развернувшийся в 1970–80-е гг. и давший «явный сдвиг интересов социальных историков от исследования объективных структур и процессов к культуре в ее антропологической интерпретации»7, критический, когнитивный, пространственный, визуальный, мемориальный, эпистемологический повороты. Каждый из «поворотов» способствовал расширению исследовательских полей, совершенствованию методологического инструментария, а главное, имея концептуально-методологическую общность, – формированию «новой рациональности» и нового образа исторической науки8.

Сам же третий этап «историографической революции», выражением которого стали: «обращение к методологическому синтезу как главному способу исторического познания, фокусирующемуся вокруг человека в истории, его умонастроений, чувствований, поведения, сознательных и бессознательных мотивов его деятельности» (Б.Г. Могильницкий)9, «небывало возросший интерес к проявлениям человеческой субъективности в прошлом и настоящем» и «стремление к её контекстуализации на новой теоретико-методологической основе», оказался связанным с так называемым «культурным поворотом» – «важным качественным сдвигом в мировой историографии» (Л.П. Репина)10, развертывающейся парадигмой «новой социокультурной истории», формированием течений «новой культурной истории» и «новой интеллектуальной истории» и т.д.

На судьбу исторической науки России оказали решительное воздействие не только переживаемые мировой историографией «повороты», но Первый – объективистский (сциентистский) – этап историографической революции Б.Г. Могильницкий связывает с «триумфальным маршем “новой научной истории” с ее широкими историко-социологическими построениями»; второй – с «”поворотом к субъективности”…, «”открытием” микроистории как ведущего жанра в изучении прошлого…» (Могильницкий. 2008. С. 6-7).

Начало «лингвистического поворота» в историознании принято связывать с именем Х. Уайта. Непрекращающаяся после выхода его «Метаистории» (1973) дискуссия о её основных положениях делает это издание репрезентативным явлением современной методологии историографии, даёт понять природу постмодернистских претензий к традиционному историознанию и стремление последнего удержать свой дисциплинарный статус. (Бухараев, Мягков. 2007. С. 33–43). Сам Х. Уайт считал, что термин «лингвистический поворот» неверен и предпочитал «дискурсивный поворот».

См.: Новый образ исторической науки… 2005; Лаптева. 2011. С. 12–20.

Могильницкий. 2008. С. 7.

и складывание на постсоветском пространстве новых общественнополитических условий развития науки. За прошедшие два десятилетия, констатирует Г. Бордюгов, «произошел крах государственной монополии на занятие наукой, возникла новая проблематика исследований, открылся доступ к ранее секретным архивам, кончилась цензура, наступило освобождение от партийности, сложились новые отношения внутри сообщества»11. Полагая «самым главным» изменением в науке смену парадигм, историк фиксирует, что в российской исторической науке «вместо господствующей нарративной истории распространение получила когнитивная (познавательная, аналитическая) история. Модернизм с его универсальными, все объясняющими теориями стал уступать место постмодернизму… с его моделями многонаправленности и неравномерности изменений, с его дистанцированием от политических зависимостей, метода, идеологии, стратегии, авторитарной парадигмы, с его ставкой на самостоятельную роль слов и текстов…»12.

Естественно, что в описываемый процесс оказалась вовлеченной и история исторической науки, историография, которая под влиянием «лингвистического поворота» и в результате реакции на него расширила свою проблематику и отвела центральное место изучению дискурсивной практики историка; под влиянием «антропологического поворота» сформировала интерес к человеку науки, его повседневному миру, приватным формам общения, к складывавшимся вокруг него интеллектуальным сетям и т.д. Формирование постмодернистской парадигмы также привело к изменениям в сфере профессионального сознания и самосознания историков, заставляло пересматривать традиционные представления о профессии историка, о месте истории в системе гуманитарно-научного знания, о ее внутренней структуре и статусе ее субдисциплин13.

Однако постмодернистская программа, представив саму реальность прошлого как конструкт, «создаваемый текстом историка», «пошла по пути релятивизации истории значительно дальше того, что подразумевал См.: Бордюгов. 2011. С. 10-11. Вслед за Г. Бордюговым мы здесь подчеркиваем позитивные процессы развития исторической науки. Но нельзя не видеть и негативных последствий процессов, берущих начало в 90-е годы прошлого века, того же введения рыночной экономики, ослабления интереса государства к истории и т.д. Детальный анализ см.: Соколов. 2011. С. 321-340.

«Постмодернистская программа, в значительной степени обоснованно, сосредоточила внимание на изменчивости представлений о прошлом, на роли исторической концепции, которая интерпретирует исторические тексты, исходя из современных предпосылок, и действует как силовое поле, организующее хаотический фрагментарный материал» (Репина. 1998. С. 395).

тезис об обусловленности постоянного поиска “новых путей” в историографии столь же постоянным изменением тех вопросов, которые мы задаем прошлому из настоящего»14. Очевидно, здесь одна из причин того, что собственно «эпоха постмодерна» в историографии оказалась не долгой. Экспансионизм тех, кто, по определению А.Я. Гуревича, совершал «новую “революцию”», вызвал весьма скорую реакцию, ибо «доведённые до предела, постмодернистские критические настроения грозят разрушить основы исторической науки»15. ХХ век завершался «битвой за храм Мнемозины»16, результировавшейся в формирующемся новом образе исторической науки. Тенденция была вскрыта Л.П. Репиной уже в монографии 1998 года: «Под влиянием “лингвистического поворота” и конкретных работ большой группы “новых интеллектуальных историков” радикальным образом преобразилась история историографии, которая неизмеримо расширила свою проблематику и отвела центральное место дискурсивной практике историка. Отклоняясь в сторону литературной критики, она имеет тенденцию к превращению в ее двойника – историческую критику, а возвращаясь – обновленная – к “средней позиции”, получает шанс стать по-настоящему самостоятельной и самоценной исторической дисциплиной»17. Наступало время aft-постмодерна, что дало основания говорить о ситуации как о времени методологического компромисса, наступление которого исподволь подготовляли такие мыслители, как Ф. Анкерсмит, ратовавшие за восстановление статуса исторического нарратива на неокантианской основе18.

Усвоение уроков постмодернистского вызова привело к формированию «средней линии» (или так называемой «третьей платформы»), которая откровенно прокламирует неприятие крайностей, будь то историографическое картезианство, предлагающее историку набор освящённых «большими» идеологиями матриц для отображения прошлого, или же постмодернистское видение истории как неупорядоченной совокупности происшествий. Начиная с рубежа XX–XXI вв., историографы, обратившись к поиску «реальности вне дискурса», в центр внимания поставили коммуникативные процессы, развернули историко-антропологические исследования. В этом процессе переопределения исследовательского поля историко-историографических исследований сущностно изменяется понимание занявшей одно из центральных мест под влияниТам же. С. 395.

ем «культурного поворота» в структуре историографического знания проблемы истории интеллектуальных (научных) сообществ19.

К тому же итогу – к признанию особой роли коммуникативных систем – пришло в своем развитии и неклассическое социальное знание (социология науки, науковедение), представленное различными версиями интерпретативных, постструктуралистских и конструктивистских подходов20. «Преодолению» образа науки как системы знания с её нормативностью и логико-методологической суверенностью способствовали: учение Р. Мертона об «этосе науки», о «незримом колледже» как особой форме организации свободных научных коммуникаций между учеными вне рамок институциональных структур, концепция «личностного (неявного) знания» М. Полани, учение Т. Куна о парадигмальном строе науки, в свете которого научное сообщество предстает рациональным субъектом научной деятельности, объединяющим ученых на основе близости их взглядов, субъективных представлений о целях и средствах научной деятельности; особую роль в формировании неклассического понимания феномена научного сообщества сыграли постструктуралистская концепция дискурса Ю. Хабермаса, теория капиталов и концепция габитусов П. Бурдье, много сделавшего для обоснования субъективно-объективной природы научного сообщества как части социальной реальности.

На рубеже 1980–90-х гг. открылись возможности для актуализации и нового решения историографических проблем, которые, по сути дела, на протяжении большей части ХХ века оказались «репрессированными» в условиях утверждения и господства в гуманитарных и социальных науках моноидеологии. К числу таковых должна быть отнесена и проблема научных школ вообще и, в частности, возникших в России в последней трети XIX – начале ХХ в. и получивших известность как школы В.О. Ключевского, В.И. Герье, И.М. Гревса и т.д. Теоретико-методологической основой реализации указанной возможности стал переход от сложившейся еще на рубеже 1920–30-х гг. модели исследования истории исторической науки, подходившей к феномену научных сообществ с позиций гипертрофированной классовой оценки, к модели изучения означенной проблемы в системе координат антропологической парадигмы с её, по определению Т.Н. Поповой, социокогнитивным подходом21.

Динамику и направления этого перехода, а в целом и взлет интереса к схоларной проблематике, кроме рассмотренных факторов глобальСм.: Репина. 2007. С. 89–92.

См.: Бурганова. 2010. С. 19-34.

См.: Попова. 2007. С. 135–149.

ного и регионального (действующих на российском / постсоветском пространстве) масштаба, определяли произошедшие в начале XXI в.

изменения в коммуникативном поле историографии22 и складывание в среде российского историографического сообщества ситуации высокой сенсибилизации23 в области науковедения, т.е. подготовленности к восприятию нового, к переменам в осмыслении феномена научной школы.

Свидетельством тому стал все возрастающий массив защищенных диссертаций и исследовательских публикаций24, а также многочисленные научные конференции разного уровня, в том числе организуемые Российским обществом интеллектуальной истории на базе региональных научных центров. Эти конференции выполняли роль своеобразных модераторов и трансляторов интеллектуальной истории как исследовательского проекта, изменяющего историографическую культуру. Проблематика истории научных сообществ становится постоянной на омских конференциях (1995, 1998, 2000, 2003, 2009 гг.)25, на конференциях, организованных региональными отделениями РОИИ (Москва (2000, 2001, 2003, 2007, 2008, 2012), Саратов (2002), Орел (2005), Ставрополь (2005), Казань (2003, 2006, 2009, 2010, 2012), Пермь (2007), (Ижевск, 2008), Нижний Новгород (2010, 2013), Челябинск (2007, 2011), Чебоксары (2008, 2010) и др. Особо отметим роль состоявшейся в 2002 г. в Саратове конференцию «Научные школы и профессиональные сообщества в историческом измерении», определившую исследовательскую программу, актуализировавшую, пожалуй, «вечные» сюжеты: о Именно на это время приходится создание РОИИ – Центра интеллектуальной истории при Институте всеобщей истории РАН, и на его базе – важных коммуникативных площадок: альманаха интеллектуальной истории «Диалог со временем», периодических историографических сборников: «Мир историка» (Вып. 1–8. Омск, 2005–2013), «Ставропольский альманах РОИИ» (10 выпусков, 2005–2010), «Человек второго плана в истории» и «COGITO. Альманах истории идей» (Ростовское отделение РОИИ) и др.

Термин сенсибилизация (лат. sensibilis – чувственный) для использования в историографии предложен С.М. Куделко: «Сенсибилизация – это степень готовности общественного сознания к восприятию нового, к переменам» (Куделко. 2000. С. 7).

О мощности «школьного пласта исследований» можно судить по библиографии, составленной И.Л. Беленьким для фундаментального исследования «Научное сообщество историков России: 20 лет перемен». См.: Беленький. 2011.

Именно на них было предложено понятие «историографический быт»

(Ю.Л. Троицкий), предпринимаются первые опыты анализа социокультурного «бытового» контекста, определявшего стилевые особенности творческого процесса в науке (В.П. Корзун, А.В. Свешников) (см.: Алеврас. 2011. С. 531. «“Историографический быт” – это внутренний мир науки, “неявно выраженные правила и процедуры научной жизнедеятельности, являющиеся важными структурирующими элементами сообществ ученых» (Корзун. 2000. С. 20; Троицкий. 1995. С. 164-165).

статусе историка в структурированном сообществе, о способах «делания» историка как профессионала, влиянии научной повседневности на конфигурацию научных сообществ, о воздействии современного контекста на ретроспективный анализ этих же сообществ и т.д.

Результатом прошедших с «перелома» 1980–90-х гг. десятилетий следует признать коренные изменения в области изучения истории научных сообществ дореволюционной России. Экспертом здесь может быть известный науковед И.Л. Беленький. Характеризуя в 1978 г. сложившуюся в советской историографии ситуацию, он зафиксировал бессистемность и хаотичность научного аппарата историографии по поводу структурирования историографического пространства дореволюционной России, выявил представление историографов о его дискретности: на поле науки действовали противостоящие друг другу течения и направления, отражавшие и выражавшие борьбу классов26. Выделение направлений и школ в науке по классовому признаку и оценка их прежде всего с точки зрения выполнения «зачисленными» в них историками идеологической и политической функций было принципом советской историографии27. В 2011 г., подчеркивая, что «в итоге, сделано уже немало», историограф, исходя из наличия «целого ряда аналитических (в т.ч. монографических) описаний “школ”», итоживших усилия историографов за полтора столетия, фактически, предложил достаточно стройную схему классификации научных школ по основаниям: 1) подходы к изучению русской истории («запечатлены» в традиционных наименованиях: «скептическая», «государственная» / «юридическая»); 2) «органика бытия в пространстве русской науки и русской культуры» («московская» – славяноведение, антропология, «петербургская» – востоковедение, византиноведение и т.д.); 3) национальная топика науки («русская» – изучение всеобщей истории); 4) персонологический фактор («школа В.О. Ключевского», «школа П.Г. Виноградова», «школа В.И. Ламанского» и т.д.)28. Для нас важно здесь фактическое признание именно за научными школами, а не за «направлениями» и «течениями» (что характерно было для «старой» модели историографического Беленький. 1978. С. 64–65.

«Основания этих наименований…, – констатировал И.Л. Беленький, – разнородны: политическая, социальная, общемировоззренческая платформы, объединяющие группы историков; философские и историософские взгляды; метод исследования; суть концепции; предметная область исследований; профессионализм;

связь с университетами и другими формальными коллективами; география науки;

персонологичность (в имени школы закрепляется имя ее основателя); объективированное (уже в виде историографического исследования) понимание исторической роли того или иного сообщества историков» (Беленький. 1978. С. 65).

Беленький. 2011. С. 372.

исследования с ее «репрессивным» отношением к школам) роли эволюирующей «единицы» в развитии исторической науки. Это отражено и в наблюдении о том, что «довольно широкое распространение в историографическом сознании последнего времени получило понятие “научнопедагогическая школа”» (там же). Предложенная читателю библиография научных школ, справедливо охарактеризованная составителем как список, «не претендующий… на полноту»29, свидетельствует, что успешно исследовались в последние годы названные при классификации школы, в том числе и связанные с персональным лидерством. Библиография фактически говорит о реабилитации научных школ. Это наглядно видно на примере изучения школы В.О. Ключевского. Из названных И.Л. Беленьким 26 публикаций, 3 принадлежат авторам – немарксистам (Г.В. Вернадский, Н.И. Кареев, В.И. Пичета), 1 – перу акад. М.В. Нечкиной (1974); 5 написаны в 1990-е годы; 16 – в 2000-е30.

Сегодня в распоряжении читателей целая серия исследований, буквально открывших и доказавших присутствие на поле российской исторической науки второй половины XIX – начала ХХ в. научных школ лидерского типа: «школа М.С. Куторги», «школа В.О. Ключевского», «школа В.И. Герье», «школа Н.И. Кареева», «школа П.Г. Виноградова», «школа С.Ф. Платонова», «школа А.С. Лаппо-Данилевского», «школа И.М. Гревса» и др. Факт вызывает особое удовлетворение потому, что еще недавно, буквально на рубеже ХХ–ХХI вв., доминирующей тенденцией было отрицание таких феноменов, как «школа Ключевского», «школа Герье», «школа Гревса»: большинство историографов-предшественников не видели этих школ как предмета исследования и не ставили перед собой задачи собственно науковедческого плана.

Что же произошло? В чем причины успешности указанного разворота? Залогом тому как раз и стали описанные выше процессы: серьезное продвижение нашей науки в теоретической области, связанной с науковедением, социологией науки и успешным движением в общем русле антропологизации историографии, позволившем связать «мир науки» и его творцов с «миром повседневности» в единое целое и представить более Составителю важной представляется задача создания каталога-справочника «всех “научных школ” в отечественной исторической науке XIX – начала XXI вв.»

(Беленький. 2011. С. 375).

Та же тенденция просматривается при обращении к литературе о других историках, с чьими именами связаны научные школы. Но она иная относительно «школ»направлений: из 27 работ о государственной / юридической школе в последнее десятилетие изданы семь; из 17-ти работ, посвященных скептической школе, в 2000-е годы написаны семь (автор К.Б. Умбрашко).

сложную картину развития науки, ее ландшафт, не сводимый исключительно к творчеству выдающихся личностей, к «горным вершинам».

При обращении к изучению творчества названных историков, их многогранной деятельности как создателей научных школ историографы уже могли опираться на современные представления о научной школе в области гуманитарного знания, на видение в ней открытой системы, представляющей диалектическое единство коммуникативных характеристик, идейно-методологических ориентаций, тематики конкретноисторических разработок, схоларных практик. Была акцентирована роль личностного знания, поставлены вопросы о развитии историографической компаративистики, получила разработку тема роли лидера и лидерства как социокультурного явления. В научном сообществе получила одобрение идея о том, что понятия «направление», «течение» фиксируют не иерархические уровни, а лишь ориентации самих школ в коммуникационной, политической, философской и тематической сферах.

В схоларных исследованиях происходил стремительный подъем «антропологического градуса». Приоритеты все более отдавались культурологическому подходу с его практикой включения историографического знания в культурное пространство эпохи31.

Особый вклад в разработку обозначенных аспектов внесли как историографы старшего поколения Н.А. Алеврас, А.С. Антощенко, В.С. Брачева, И.Г. Воробьева, Г.И. Зверева, В.П. Золотарев, Н.В. Иллерицкая, В.П. Корзун, Л.П. Лаптева, А.В. Лубский, С.И. Маловичко, С.И. Михальченко, Б.Г. Могильницкий, М.П. Мохначева, Л.П. Репина, И.М. Савельева, А.Н. Цамутали и др., так и те, кто закрепляет за собой ведущие позиции – В.В. Боярченков, О.В. Воробьева, Н.В. Гришина, Д.А. Гутнов, О.Б. Леонтьева, М.А. Мамонтова, А.В. Малинов, Е.А. Ростовцев, М.Ф. Румянцева, А.В. Свешников, К.Б. Умбрашко, В.А. Филимонов, Д.А. Цыганков и др.

Но конкретные историографические практики требовали дальнейшей рефлексии. На наших глазах происходит переход от антропологически ориентированного описания школ и их героев к построению антропологической модели научной школы.

Почти одновременно Н.В. Гришина32, Т.Н. Иванова33, А.В. Свешников актуализировали уже известное ранее определение научной школы как открытой, неформальной, сплоченной социальной группы профессиональных ученых и обратили внимание на такой «школьный» критеМягков. 2011. С. 206–214.

Иванова. 2009; 2010.

рий, как самоидентификация ученых и признание школы со стороны научного сообщества и общества в широком смысле этого слова. И если Н.В. Гришина это осмыслила на материале школы В.О. Ключевского, актуализировав проблему закрепления образа школы В.О. Ключевского в социокультурном пространстве образованного русского читателя, А.В. Свешников – на материале школы И.М. Гревса, уделив большее внимание внутришкольной идентификации, то Т.Н. Иванова исследовала оба эти аспекта на материале школы В.И. Герье. Значительный вклад в осмысление последней за рассматриваемые годы был внесен Е.С. Кирсановой35, Д.А. Цыганковым36, а также теми историографами, которые изучали жизнь и творчество учеников В.И. Герье, неизбежно затрагивая в своих исследованиях взаимоотношения учителя и учеников.

Иными словами, на сегодняшний день выработана «антропологическая» модель школы. Ее черты, элементы, на взгляд авторов, ярко демонстрирует одна из самых значительных (если не самая значительная) научных исторических школ в России – сформировавшаяся во второй половине XIX века, школа В.И. Герье. Итак, каковы же основные черты школы Герье, по мнению авторов статьи?

1. Школу В.И. Герье по её научной специфике можно определить как школу всеобщей истории. Её парадигмальные истоки восходят к концепции Т.Н. Грановского, а самого Герье можно считать представителем научной традиции Грановского37. Нельзя согласиться с отрицанием того факта, что Герье был учеником Грановского38. К сожалению, в историографии слабо разработаны критерии «научного ученичества». Конечно, «учительство» – не процесс сообщения знаний и «просвещения», но и не просто «процесс профессиональной подготовки»39. Л.П. Лаптева, разумеется, не ошибается в том, что профессиональную подготовку для начала преподавания в высшей школе Герье получил во время командировки в немецкие университеты. Более того, в плане методики исторического исследования его можно считать учеником Л. Ранке и других представиКирсанова. 2003; 2007.

Цыганков. 2008; Цыганков, 2010.

В этой связи, полагаем, нельзя принять утверждение Л.П. Лаптевой о том, что «в профессиональном… отношении Грановский не был учителем Герье» (Лаптева. 2013. С. 48). Тенденциозные выводы о несостоятельности Грановского как ученого, сделанные его недругом В.В. Григорьевым ещё в XIX веке (см.: Григорьев.

1856), на которые ссылается Л.П. Лаптева, были убедительно и неоднократно опровергнуты как современниками (см., например: Малинов. 2008. С. 208, 210), так и историографами (см.: Тимофей Николаевич Грановский… 2006).

Лаптева. 2013. С. 47–48.

телей школы немецкого ученого. Однако концептуально Герье – ученик Грановского, последовательно разрабатывавший идею всеобщей истории, сформированную учителем. Ссылки на недостаточно долгое личное общение учителя и ученика, прерванное смертью Грановского, несостоятельны своим формализованным подходом. Иногда и многолетнее обучение и общение не способствует тому, чтобы формальный ученик стал истинным последователем своего столь же формального учителя.

Герье не только с гордостью называл себя учеником Грановского, но и считал себя продолжателем его дела. Как ученый он сформировался в атмосфере, буквально пронизанной «духом Грановского». В университете он тесно общался с П.Н. Кудрявцевым (одно время даже столовался на квартире у профессора). Герье был женат на воспитаннице сподвижника Грановского, автора его первого биографического очерка А.Н. Станкевича, супруга которого была двоюродной сестрой Грановского. Герье внимательно изучил все доступные ему литографированные издания лекций Грановского. Одна из его первых научных статей и последняя монография были посвящены Грановскому. Более того, пиетет к своему учителю Герье привил и своим ученикам. Идею всеобщей истории можно считать общей парадигмой школы Герье. Культ родоначальника этой идеи Грановского сближал всех учеников Герье, несмотря на вариативное многообразие их методологических позиций. Признание истории наукой со своим методом, нацеленности обществознания на открытие законов (относилось в будущее и не всегда полагалось делом собственно истории), идеи исторического прогресса, органического развития прослеживаются в историософских произведениях большинства учеников Герье.

2. Формирование школы Герье связано со временем профессионализации и специализации русской исторической науки: в 70-е гг. XIX века острый недостаток квалифицированных кадров по всеобщей истории для расширяющейся сети российских университетов, особый интерес общества к проблемам зарубежной истории побудил молодого профессора Московского университета обратить внимание на подготовку ученых, способных не только стать специалистами по проблемной истории, но и учеными-педагогами широкой специализации. Как лидер формирующейся «учительской» школы Герье избирает курс на подготовку энциклопедически образованных, с широким философским подходом профессоров всеобщей истории, способных на высоком научном уровне исследовать и преподавать и античность, и средневековье, и современную историю.

3. В развитии школы Герье выделяются три этапа:

– первый: 70-е – начало 80-х гг., когда Герье «школил» «старшее поколение» учеников (Н.И. Кареев, П.Г. Виноградов, С.Ф. Фортунатов);

– второй: 80-е – начало 90-х г., время формирования «среднего поколения» (М.С. Корелин, Р.Ю. Виппер, И.И. Иванов);

– третий: 90-е гг. XIX – начало ХХ вв. – становление «позднего поколения» (П.Н. Ардашев, С.А. Котляревский, Е.Н. Щепкин).

4. Наиболее ярко основные черты школы отразились в творчестве Н.И. Кареева, П.Г. Виноградова, М.С. Корелина, П.Н. Ардашева, составивших её «ядро». К нетипичным ученикам, «приверженцам», можно отнести Р.Ю. Виппера, И.И. Иванова, Е.Н. Щепкина, С.А. Котляревского.

Кроме того, значительна «периферия» школы, которая в то же время достаточно аморфна вследствие свойственной историческим школам интерференции, возникновению феномена «двойного ученичества». К ней можно отнести формально бывших магистрантами П.Г. Виноградова, В.О. Ключевского и др., но в то же время признававших себя и учениками Герье Д.Н. Егорова, М.О. Гершензона, А.И. Соболевского, Н.И. Радцига, А.И. Яковлева, М.М. Хвостова, М.К. Любавского, А.П. Рудакова и др. К этой же «периферии» школы можно отнести писателей, не ставших учеными В.В. Розанова, В.Л. Брюсова, на мировоззрение которых Герье оказал существенное воздействие.

5. Формированию школы способствовали эффективные «школообразующие практики», применявшиеся ее основателем: глубокие по степени обобщения, богатые историографическим анализом лекции Герье, его университетские семинары. Важную роль сыграл в развитии школы вечерний (домашний) семинарий для избранных учеников, обретший в известном смысле более совершенную организационную форму в созданном в 90-е годы Историческом обществе.

6. Особое значение в формировании школы играли культивируемые её лидером индивидуальные методы наставничества. Герье создал определенный алгоритм подготовки ученых, «структура» которого включала:

фазу селекции (отбора), фазу протекции, обеспеченную всесторонней (моральной и материальной) опекой избранных, фазу установления тесного личного контакта вплоть до «введения» ученика в семью профессора. Важнейшей фазой являлось собственно научное руководство на всех этапах «роста» ученика от определения им научного интереса, осуществления первых исследований (медального, кандидатского), подготовки к магистерскому экзамену и выбора темы диссертации – до магистерского диспута. С особым тактом Герье осуществлял действенный контроль за ходом заграничной командировки, сбором материала, за написанием текста диссертации. Необычным было то, что и после защиты диссертации он продолжал опекать ученика, подыскивая ему место в одном из российских университетов, давая советы по подготовке первых лекций и семиТ. Н. Иванова, Г. П. Мягков. Школа В. И. Герье… наров, оказывая помощь и поддержку в подготовке докторской диссертации. Данная модель работы с учениками, конечно, не была догмой, варьируясь в зависимости от конкретных обстоятельств.

7. Важной чертой школы Герье, определившей ее научный стиль, стало внимание к историческим источникам. Овладение методикой исследования последних закладывалось в ставших знаменитыми семинарах. Ученики Герье писали диссертации на основе массива, как правило, открываемых ими в зарубежных архивохранилищах документов и демонстрировали высокий уровень владения приемами исторической критики, строгую доказательность выводов исследований.

8. Другой чертой школы Герье являлось особое внимание ее представителей к историографическим проблемам всеобщей истории, опора на метод системного историографического анализа. Воспитываемый учителем интерес учеников к творчеству предшественников и современных историков, к процессу развития историознания в зарубежных странах и в России был реализован последними в создании разнообразных трудов историографического характера.

9. Научная проблематика представителей школы многообразна, но восходит к разностороннему научному наследию самого Герье, изучавшего и генезис феодализма (продолжение – в трудах П.Г. Виноградова), и историю средневекового католицизма (С.А. Котляревский, М.С. Корелин), и причины и ход Французской революции конца XVIII в. (Н.И. Кареев, И.И. Иванов, П.Н. Ардашев), и т.д.

10. Еще одной особенностью всех представителей школы являются выраженные просветительские идеалы, тесная взаимосвязь их научной и преподавательской деятельности, общественно-просветительские инициативы по организации научных и педагогических обществ, совершенствованию женского и школьного образования.

Итак, школа Герье была дискретным образованием, расцвет которого пришелся на 70–80-е гг. XIX в.; она «отцвела» к началу ХХ в.; события 1917 года трагическим образом отразились на судьбе школы, ее представителей. Уже в 1880-е гг. рядом с ней стали возникать «дочерние школы» – научные школы учеников Герье: в их деятельности выразилась ярко тенденция к продолжению традиций научной школы учителя.

Поэтому можно заключить, что период расцвета школы сменился не упадком, а перерастанием этой школы в некое научное сообщество, функционировавшее как «незримый колледж», представители которого были и лидерами собственных учительских школ и одновременно входили в более сложные научные сообщества.

В развитии школы особую роль приобретают внутришкольные коммуникации и феномен личного общения. Рассматривая школу Герье как реальную социальную группу, можно обнаружить, что личные взаимоотношения, внутришкольная конкуренция оказывали ощутимое воздействие на эволюцию этого научного сообщества, что привело к выделению внутри него направлений, лишь вариативно схожих с проблематикой и методологией лидера. Сложные, а порой и конфликтные взаимоотношения членов школы повлияли на то, что впоследствии школьная идентичность учеников В.И. Герье ослабевает, процесса коммеморации не происходит.

Именно в последнем обстоятельстве нам видится одна из тайн, почему научное сообщество с легким сердцем отказалось от признания «школы Герье» после его смерти.

Парадокс состоял в том, что «виновником» в описываемом явлении оказался, без преувеличения, самый осведомлённый, но как оказалось, и самый субъективный в этом вопросе ученик Герье Н.И. Кареев. Вот его одно из самых цитируемых положений: «Если школу понимать в смысле некоторого единого направления или какой-либо объединяющей всех учеников особенности, какой-то обособленной школы Герье не было [выделено нами. – Т.И., Г.М.]. Но была школа в другом смысле. …у него [у Герье] была особая методическая строгость, “школившая” лиц, у него занимавшихся»40. Это высказывание авторитетного Кареева во многом предопределило сомнения последующих исследователей в существовании школы Герье. Немногие ученики В.И. Герье, дожившие до 1917 года, с трудом приспосабливаясь к условиям советской власти, не афишировали свою принадлежность к школе Герье, скомпрометировавшего себя в глазах большевиков как идеолог октябристов.

В советской историографии В.И. Герье был не более чем «фигура второго плана»: значимость его научного и педагогического вклада умолчать было невозможно, и потому был избран путь всемерного принижения, фактически – фальсификации реального места ученого в судьбах русской науки и культуры. Не относили его и к «русской школе», известной в зарубежной науке как «Ecole Russe». Об этом не раз говорилось.

Опаснее была сложившаяся еще в 1920-е гг. традиция «непризнания»

марксистской историографией возможности формирования научной школы вокруг тех ученых, которые не обладали «отчетливой методологической основой», которую готовы были принять их ученики. Именно это положение закрывало путь к постижению таких феноменов как «школа В.О. Ключевского», «школа В.И. Герье» вплоть до начала 1990-х гг.

В условиях смены парадигмы в истории историографии и формирования новой модели вопрос о значении В.И. Герье как создателя научной школы был актуализован в связи с выяснением его роли в возникновении знаменитой «русской исторической школы». Выявленный и исследованный огромный архивный материал, прежде всего эпистолярное наследие Герье и его учеников, позволят уверенно утверждать, что Герье как талантливый педагог, крупный деятель просвещения и организатор науки способствовал реализации в Московском университете той «школообразующей» традиции, которая имела истоком реформы 1860–70-х гг. Мы вплотную подошли к вопросу о месте школы Герье в научном пространстве России. При решении его полезно учесть идеи, выдвинутые в новейшей литературе42.

Г.П. Мягков видит в Герье непосредственного университетского учителя или соратника ведущих представителей «русской исторической школы» и рассматривает его «как элемент, уточняющий конфигурацию “русской исторической школы”»43. Впервые, по сути, на прямой вопрос, можно ли определить сформированное им научное сообщество, включавшее, по меньшей мере, два «направления» – социально-экономическое (представлено Н.И. Кареевым, П.Г. Виноградовым, Р.Ю. Виппером и др.) и культурно-историческое (М.С. Карсавин, А.П. Рудаков), отличавшиеся методологическими пристрастиями, как «школу Герье», был дан утвердительный ответ. Сам В.И. Герье рассматривался как «исходный» лидер «русской исторической школы» всеобщих историков44.

Д.А. Гутнов выделяет два «самобытных и в то же время тесно связанных друг с другом направления» в изучении русской и западной истории исторической школы Московского университета. Под первым наБ.Г. Сафронов в серии своих монографий, посвященных профессорам Московского университета, ввел определение московской школы «всеобщих историков», одним из основоположников которой он считал В.И. Герье (Сафронов. 1984. С. 8).

Событиями, давшими импульс его интенсификации, стали уже названная выше конференция «Наука и власть: научные школы и профессиональные сообщества в историческом измерении» (Саратов, 2002; Цыганков. 2002) и приуроченная к 170летию историка конференция «Мир историка: Владимир Иванович Герье» (Москва, 2007; см.: Мир историка… 2007). На ней был, фактически, совершен разворот российских историографов к творчеству Герье. Впервые он был представлен не как некая величина «второго» плана, а как выдающийся ученый, педагог, мыслитель, общественный деятель и гражданин. Конференция стимулировала активный исследовательский интерес, реализовавшийся в создании фундаментальных трудов о творчестве ученого.

Этот вывод был с положительно оценен рецензентами, которые, однако, подчеркнули, что «тезис “работает” на авторскую концепцию, а значит, его система доказательств должна быть существенно укреплена» (Зверева, Репина. 2001. С. 369).

правлением он подразумевает школу В.О. Ключевского, под вторым – школу П.Г. Виноградова45. В то же время он не отрицает принадлежность к «исторической школе Московского университета» В.И. Герье46, что порождает вопрос о признании им существования школы Герье, а также о соотношении между этой школой и школой Виноградова.

А.В. Антощенко предлагает рассматривать одновременное существование в 80-е – начале 90-х гг. XIX в. в Московском университете школ Герье и Виноградова. Он отмечает, что на формирование исторической школы Московского университета оказали воздействие и Герье, и Виноградов и считает, что в становлении Виноградова как ученого определяющая роль «принадлежала его учителю – В.И. Герье»47.

Большое внимание школе Герье уделяет Д.А. Цыганков. Он вписывает Герье в традицию Московского университета, идущую от Грановского через Герье и далее не только к его ученикам, но и через них – к ученикам учеников48. Д.А. Цыганков использует определение «школа Герье» как что-то, если не равнозначное «московской школе историков», то входящее в нее49. Он считает, что «Герье заложил основы исторического образования в университете, введя в систему обучения исторические семинары; наладил систему подготовки профессорских стипендиатов и в конечном счете был тем человеком, который придал конкретные организационные черты московской школе историков»50. Таким обраГутнов. 1993. С. 41.

Антощенко. 2008. С. 105-106.

«Школа Герье представляется в виде своеобразной системы подготовки историков, предполагающей создание единой формы занятий – лекций, семинаров, личных отношений учитель–ученик. В результате возникала особая, не совсем устойчивая профессиональная общность, функцией которой было распространение специальной информации и пополнения рядов ее членов. Вся система была замкнута на личности главы школы, который на первоначальном этапе удерживал общность при помощи различных личных связей, а затем конструировал ее в виде Исторического общества при Московском университете» (Цыганков. 2008. С. 232). В этом определении представляется спорной замкнутость школы на личности Герье и преувеличение роли Исторического общества в конструировании этой школы. Ведь общество возникло в период, когда расцвет научно-педагогической деятельности Герье был уже в прошлом, и связи не замыкались на учителе, а порою шли мимо профессора между его учениками.

Ср.: «Определенные размышления о московской школе историков – школе Герье содержались в воспоминаниях Н.И. Кареева» (Цыганков. 2010. С. 7). Отождествление школы Герье с московской школой всеобщих историков Цыганков усматривает и в позиции В.П. Бузескула, изложенной в его книге «Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале ХХ века» (Цыганков. 2010. С. 8).

зом, Герье рассматривается уже не как основоположник собственной научной школы, а как один из деятелей московской школы историков.

При этом автор, по собственному определению, под школой понимает «не единую методологию исследования московских историков, а общую инфраструктуру исторического образования в университете, которую кроме Герье развивали С.М. Соловьев, Н.А. Попов, П.Г. Виноградов и следующие поколения профессоров университета»51.

На важности личных контактов в школе Герье сосредоточивает внимание Е.С. Кирсанова: «Во многом благодаря таким неформальным контактам и возникло уникальное научное объединение, включавшее историков, принадлежавших к разным поколениям и придерживающихся порою разных политических и исторических взглядов, – школа Герье»52. Она считает, что на дальнейшее развитие этой школы повлияли «отрицательные психологические особенности характера» Герье53.

Н.А. Алеврас относит школу Герье к традиционной «лидерской», так называемой «учительской школе», где «лидер… являлся не только научным вдохновителем и коммуникационным началом сообщества, но и должностным лицом (например, главой кафедры), для которого успешная подготовка специалиста высшей квалификации становилась частью его служебной деятельности или была важна для его научнопрофессионального имиджа»54.

Н.В. Гришина обращает внимание на важный факт: «В.И. Герье и П.Г. Виноградов не только стали лидерами собственных научных школ, но и продолжали оказывать идейное и методическое влияние на молодые поколения специалистов по русской истории»55.

Таким образом, в современной историографии уже не оспаривается существование особой школы Герье, и, одновременно, принадлежность самого Герье к «русской исторической школе» («Ecole Russe»56), московской исторической школе и т.д. Однако остается не до конца проясненным вопрос о том, каково было соотношение между школой Герье, «русской исторической школой» и «исторической школой Московского университета» (или московской исторической школой). Сам Герье позиционируется в историографии как один из лидеров «исторической школы Московского университета» (Д.А. Гутнов), основоположник московТам же.

Кирсанова. 2003. С. 16.

Кирсанова. 2007. С. 171.

Алеврас. 2006. С. 121.

Гришина. 2010. С. 83.

Чудинов. 2009. С. 331–340.

ской школы «всеобщей истории» (Б.Г. Сафронов), «исходный лидер»

русской исторической школы (Г.П. Мягков) и лидер собственной учительской школы (Н.Н. Алеврас).

Основные черты научной школы Герье, как мы показали, вполне прояснены, они даны с учетом специфики развития науки всеобщей истории в России. Есть ли выход из описанного положения, когда каждый из приведенных тезисов отражает реально существовавшую ситуацию, достаточно аргументирован. Полагаем, что да, путь к теоретическим обобщениям лежит в доказанном определении, что научные школы являются открытыми системами, а раз так, то им присуще разнообразие внутришкольных ориентаций и даже парадигм. Это приводит к явлению интерференции, взаимопересечению границ научных школ, следствием чего оказывается возможным пребывание тех или иных ученых в двух, а то и трех школах сразу, миграция из одной школы в другую. Эвристическую силу этой идеи блестяще продемонстрировала в своих исследованиях о «субъективной школе» в русской мысли О.Б. Леонтьева57.

Описываемая дискуссия, как и те, что разворачиваются по поводу роли, места, взаимоотношений других научных школ в российском научном и интеллектуальном пространстве XIX – начала ХХ в., не может не выявлять противоречия. Исследуя специфику интеллектуальных сетей в поле исторической науки, одни авторы занимаются реконструкцией экзистенциональных пластов взаимоотношений между видными учеными, делают акцент на сложности, иногда конфликтности этих взаимоотношений, другие авторы делают акцент на целостность школ, гипертрофируя школообразующие признаки и традиции.

За этими крайностями, как нам представляется, стоит ряд важных проблем, ждущих своего исследования как на теоретическом, так и на конкретно-историографическом уровне. И смысл нашей статьи в демонстрации того, что: 1) интенсивное изучение истории научных школ в российском интеллектуальном пространстве, в частности – школы Герье, уже стало своеобразной лабораторией, в которой вызревают новые исследовательские направления; 2) в рамках схоларной проблематики накапливается материал, проливающий свет на особенности циркуляции интеллектуальной культуры, на процессы выучки ученого-историка, и создаются условия, чтобы продвинуться в деле «снятия» означенного выше противоречия.

Пожелаем новых открытий на этом пути.

См.: Леонтьева. 2005. С. 27-28.

БИБЛИОГРАФИЯ

Алеврас Н.Н. Проблема лидерства в научном сообществе историков XIX – начала ХХ века // Историк в меняющемся пространстве российской культуры: сборник статей. Челябинск: Каменный пояс, 2006. С. 116-125.

Алеврас Н.Н. Что такое «историографический быт»? // Историческая наука сегодня:

Теория, методы, перспективы / под ред. Л.П. Репиной. М.: Изд-во ЛКИ, 2011.

С. 516–534.

Антощенко А.В. Учитель и ученик: В.И. Герье и П.Г. Виноградов (к вопросу о Московской исторической школе) // История идей и воспитание историей: Владимир Иванович Герье. М.: ИВИ РАН, 2008. С. 105-117.

Беленький И.Л. К проблеме наименования школ, направлений, течений в отечественной исторической науке XIX–ХХ вв. // XXV съезд КПСС и задачи изучения истории исторической науки. Калинин, 1978. Ч. II. С. 64- Беленький И.Л. Российское научно-историческое сообщество в конце XIX – начале XXI вв.: публикации и исследования 1940-х – 2010-х гг. // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен / под. ред. Геннадия Бордюгова. М.: АИРОXXI, 2011. С. 343–478.

Бордюгов Г. Сообщество историков России: от прошлого к будущему // Научное сообщество историков России… C. 5-14.

Бурганова Л.А. Научное сообщество: объективная versus субъективная реальность? // Социальное конструирование реальности: опыт социологических исследований / под ред. Л.А. Бургановой, Г.П. Мягкова. Казань: Изд-во Казан. гос. технол. унта, 2010. С. 19-34.

Бухараев В.М. Историографическая ситуация на рубеже XIX – XX веков: время методологического компромисса? // Историческое знание: теоретические основания и коммуникативные практики. Материалы научной конференции. М.: ИВИ РАН, 2006. С. 7–10.

Бухараев В.М., Мягков Г.П. Тропологическая стратегия Хейдена Уайта в ситуации позднего постмодернизма: возможности и пределы // Ученые записки Казанского гос. ун-та. Т. 149. Серия Гуманитарные науки. Кн. 5. Казань, 2007. С. 33–43.

Войцех Вжозек. Культура и историческая истина / пер. с польского К.Ю. Ерусалимский. М.: «Кругъ», 2012. 336 с.

Григорьев В.В. Т.Н. Грановский до его профессорства в Москве // Русская Беседа.

М., 1856. Кн. III. С. 17-46 (паг. 5-я); кн. 4. С. 1-57 (паг. 4-я).

Гришина Н.В. «Школа В.О. Ключевского» в исторической науке и российской культуре. Челябинск: Энциклопедия, 2010. 288 с.

Гуревич А.Я. Историк конца XX века в поисках метода. Вступительные замечания // Одиссей. Человек в истории. 1996. М.: Coda, 1996. С. 5-10.

Гутнов Д.А. Об исторической школе Московского университета // Вестн. Моск. унта. Сер. 8. История. 1993. № 3. С. 40-53.

Зверева Г.И. Обращаясь к себе: самосознание профессиональной историографии в конце XX века // Диалог со временем. 1999. Вып. 1/99. С. 250-265.

Зверева Г.И., Репина Л.П. Научные школы в историческом контексте: новая книга о «русской исторической школе» // Диалог со временем. 2001. Вып. 6. С. 364–370.

Иванова Т.Н. Владимир Иванович Герье: портрет российского педагога и организатора образования. Чебоксары: Изд-во Чуваш. ун-та, 2009. 382 с.

Иванова Т.Н. Научное наследие В.И. Герье и формирование науки всеобщей истории в России (30-е гг. XIX – нач. XX века). Чебоксары: Изд-во Чуваш. ун-та, 2010. 382 с.

Кареев Н.И. Памяти двух историков // Анналы. 1922. № 1. С. 155-174.

Кирсанова Е.С. Консервативный либерал в русской историографии: жизнь и историческое мировоззрение В.И. Герье. Северск: Изд-во СГТИ, 2003. 209 с.

Кирсанова Е.С. О влиянии психологических особенностей характера основателя научной школы на ее развитие // Изв. Томск. политех. ун-та. 2007. Т. 310. № 3.

С. 134-137.

Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX – XX вв. (анализ отечественных историографических концепций). Омск; Екатеринбург: Омск. гос. ун-т;

Изд-во Уральск. ун-та, 2000. 226 с.

Куделко С.М. Сенсибилизация: опыт расширения терминологического арсенала исторической науки // Категоріальний апарат історичної науки: Харківський історіографіч'ний збірник. Х.: НМЦ «СД», 2000. Вип. 4. С. 4–8.

Лаптева Л.П. В.И. Герье и его оценка современных университетов Германии // Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 47–60.

Лаптева М.П. Интеллектуальный контекст методологических «поворотов» гуманитарного знания рубежа ХХ–ХХI веков // История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII–XXI веков: сб. ст. / под ред. Н.Н. Алеврас, Н.В. Гришиной, Ю.В. Красновой. Челябинск: Энциклопедия, 2011. С. 12–20.

Леонтьева О.Б. «Субъективная школа» в общественной мысли России последней трети XIX – начала ХХ вв.: Проблемы теории и методологии истории. Автореферат. дис. …д.и.н. Казань, 2005. 34 с.

Лубский А.В. Интеллектуальная ситуация в исторической науке после постмодернизма // Историческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX– XXI вв. / отв. ред. О.В. Воробьева, З.А. Чеканцева. М.: ИВИ РАН, 2012. С. 7-22.

Малинов А.В. Философско-исторические взгляды М.М. Стасюлевича // Страницы истории: Сб. науч. ст., посвящ. 65-летию со дня рождения профессора Григория Алексеевича Тишкина / отв. ред. Р.Ш. Ганелин; сост. А.С. Крымская. СПб.: Изд.

дом С.-Петерб. ун-та, 2008. С. 204–224.

Мир историка: Владимир Иванович Герье. Материалы научной конференции. Москва, 18-19 мая 2007 г. М.: ИВИ РАН, 2007. 132 с.

Могильницкий Б.Г. История исторической мысли ХХ века: Курс лекций. Вып. III:

Историографическая революция. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008. 554 с.

Могильницкий Б.Г. История на переломе: Некоторые тенденции развития современной исторической мысли // Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории: теория, историография и практика конкретных исследований / под ред.

Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой, Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2004. 170 с.

Мягков Г.П. Научное сообщество в исторической науке: опыт «русской исторической школы». Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2000. 298 с.

Мягков Г.П. Научное сообщество историков дореволюционной России в свете «старой» и «новой» модели историографического исследования // Диалог со временем. 2011. Вып. 34. С. 206–214.

Новый образ исторической науки в век глобализации и информатизациии. Сб. статей / под ред. Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2005. 288 с.

Попова Т.Н. Историография в лицах, проблемах, дисциплинах: Из истории Новороссийского университета. Одесса: Астропринт, 2007. 536 с.

Репина Л.П. «Новая историческая наука и социальная история. М.: ИВИ РАН, 1998.

282 с.; изд. 2-е, испр. и доп. М.: Изд-во ЛКИ, 2009. 320 с.

Репина Л.П. Интеллектуальные сообщества как объект и предмет сравнительноисторического исследования: проблемы методологии // Политические и интеллектуальные сообщества в сравнительной перспективе. М.: ИВИ РАН, 2007.

С. 89–92.

Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М.: Кругъ, 2011. 560 с.

Сафронов Б.Г. Вопросы исторической теории в работах М.С. Корелина. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. 153 с.

Свешников А.В. Петербургская школа медиевистов начала ХХ века Попытка антропологического анализа научного сообщества. Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2010.

Соколов Б. Нравы современных российских историков: предпосылки к падению и надежды на возрождение // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен; под ред. Геннадия Бордюкова. М.: АИРО-XXI, 2011. С. 321-340.

Тимофей Николаевич Грановский: Идея всеобщей истории. Статьи. Тексты / под ред.

Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2006. 282 с.

Троицкий Ю.Л. Историографический быт эпохи как проблема // Культура и интеллигенция России в эпоху модернизации (XVIII–XX): мат. Второй всерос. науч.

конф.: В 2 т. Т. 2: Российская культура: модернизационные опыты и судьбы научных сообществ. Омск, 1995. С. 164-165.

Цыганков Д.А. «Школа» В.И. Герье // Наука и власть: научные школы и профессиональные сообщества в историческом измерении. Материалы научной конференции. М.: ИВИ РАН, 2002. С. 27-28.

Цыганков Д.А. В.И. Герье и Московский Университет его эпохи (вторая половина XIХ – начало ХХ вв. М.: Изд-во ПСТГУ, 2008. 256 с.

Цыганков Д.А. Профессор В.И. Герье и его ученики. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. 503 с.

Чудинов А.В. «Русская школа» историографии Французской революции XVIII в.:

выбор пути // Французский ежегодник 2009: Левые во Франции. М.: ЛИБРОКОМ, 2009. С. 330–347.

Экштут С.А. Битвы за храм Мнемозины. Очерки интеллектуальной истории. СПб.:

Алетейя, 2003. 320 с.

Иванова Татьяна Николаевна, доктор исторических наук, профессор кафедры истории и культуры зарубежных стран Чувашского государственного университета;

tivanovan@mail.ru Мягков Герман Пантелеймонович, доктор исторических наук, профессор кафедры истории древнего мира и средних веков Казанского (Приволжского) федерального университета; gmyagkov@yandex.ru

ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ КАК ФОРМА

ТРАНСЛЯЦИИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

меняющиеся функции дисциплины в первой трети хх в.

В статье на материале Сибири предпринята попытка показать роль исторической библиографии как элемента коммуникативного поля исторической науки в формировании её образа. Историческая библиография представлена не только как канал трансляции исторического знания и сохранения интеллектуальной традиции, но и канал цензуры, механизм контроля исследовательского поля исторической науки.

Ключевые слова: историография, историческая библиография, коммуникативное поле, цензура, Сибирь.

I. Историография и историческая библиография: иерархия или дуэт? Историческая библиография, выступает в качестве структурного компонента исторической науки и научных коммуникаций, отражает специфику исторической науки, тенденции и закономерности её развития. Представление о библиографии сферы деятельности и области знания как самостоятельном институте освоения, сохранения и трансляции исторического знания и интеллектуальной культуры, сближает социокультурное предназначение историографии и исторической библиографии. Они пересекаются в пространстве реализации общей для них функции – сохранения историко-научной памяти и передачи научного знания. Происходит это с помощью специфического средства исторической библиографии – способности моделирования (свёртывания) первичного текста (исторического источника или исследования) и замещения его библиографической информацией различных видов, как на уровне отдельной библиографической записи, так и на уровне библиографического пособия. В этом смысле историческая библиография, являясь своеобразным зеркалом процессов, происходящих в исторической науке, одновременно выступает вспомогательным средством её познания, и в тоже время проектирует её будущее.

Библиография – неотъемлемая часть исследовательской культуры историка1, где учёный выступает не только в качестве потребителя библиографической информации, но и её составителя. Исследователи уже Михайлова. 1975; Эймонтова. 1975; Алаторцева. 1975; Мохначёва. 1998.

С. 10-11; Вохрышева. 2004. С. 237-250; Зиновьева. 2007. С. 16.

Т. В. Бернгард, В. П. Корзун. Историческая библиография… давно рассматривают библиографическую деятельность как одну из форм организации научной мысли и исследования. Так, к примеру, в классическом труде В.С. Иконникова «Опыт русской историографии»

автор отмечает, что «необходимыми вспомогательными средствами при изучении исторических материалов служат те знания, область которых тесно связана или соприкасается с историей», в частности, историческая библиография «является весьма важным пособием при изучении материалов (русской) истории»2. В создаваемых библиографических пособиях историк явно или неявно репрезентует свои ценности и пристрастия. Система культурных ценностей проявляется неоднозначно. Она действует как извне, формируя отношения/запросы в рамках деятельности по созданию библиографических пособий. В то же время, культурные ценности являются и внутренним фактором развития исторической науки и исторической библиографии как её части, поскольку они определяют не только интеллектуальные (исследовательские) процедуры, нормы организации научного труда, но и формы производства этих норм. Таким образом, историческая библиография оказывается включённой и в социальный процесс в самом широком смысле слова, и в автономный процесс развития исторической науки.

Наша гипотеза заключается в предположении, что историческая библиография как дисциплина формирует образы исторической науки и выступает не только отражением этого процесса, последнее зафиксировано в трудах учёных-историков. В связи с этим актуальной для общества, различных его сегментов, в том числе и властных структур, является инструментализация библиографии и переформатирование её дисциплинарного поля в тот или иной период. Указанные сюжеты мы рассматриваем на примере первой трети XX века на материалах Сибири.

Наш подход к этой теме базируется на современных разработках категории образа науки. В силу того, что создание целостного образа исторической науки становится актуальной задачей современной историографии, он немыслим без так называемых вспомогательных исторических дисциплин, в том числе исторической библиографии, с помощью которой формулируются и транслируются черты образа исторической науки и научных коммуникаций. Структура образа науки в представлении современных исследователей включает в себя: 1) целостное представление о научном знании, своего рода модель науки; 2) представление о науке как социальном институте; 3) совокупность представлений о закономерноИконников. 1891. С. 93-94.

стях научного знания и генезисе науки как таковой; 4) представление об идеале научного знания и базовых ценностях научного сообщества3. Образ науки формируется и функционирует в определённых социокультурных условиях. При этом важно учитывать в структуре образа науки когнитивную, оценочную и «футуристическую» составляющие.

Когнитивный компонент, который условно можно обозначить как «образ-знание»4, затрагивает предметное поле исторической науки. «Он выступает в форме истинного или ложного, верифицированного или неверифицированного зафиксированного знания»5, и являет собой отражённую субъектом картину существующей реальности. По этой причине он («образ-знание») детерминирует остальные компоненты образа. Исходя из этого, можно представить структуру образа исторической науки как трёхчастную:

знание индивида о различных исторических эпохах, периодах, процессах, событиях, личностях и т.д.;

знаний об истории, как об институционализированной научной дисциплине (о её предмете, различных её отраслях, функциях, методологическом инструментарии и т.д.);

знание о субъекте научного творчества (о заметных представителях исторической науки, о нормативно-ценностных и культурноценностных ориентациях, принятых в рамках данного сообщества, местах его локализации) и т.д.

«Оценочный компонент образа исторической науки, как особой единицы сознания, условно можно назвать “образ-означение”. Он вбирает в себя значение исторической науки для индивида, в сознании которого он формируется. Именно «образ-значение» встраивает представление об исторической науке в ценностно-смысловую систему человека, определяя их место в ней. Вместе с тем данный компонент находится в тесной корреляции с когнитивным компонентом. Его содержательное наполнение варьируется в зависимости от содержательного наполнения образа-знания. Оценочная интерпретация индивидом исторической науки находится также в прямой зависимости от степени и уровня взаимодействия с данной отраслью научного знания»6.

И, наконец, в литературе выделяется «футуристическая», прескриптивная составляющая образа исторической науки, которая может Корзун. 2000. С.5-7; Кузнецов. 1985. С. 138.

См., например, Гришин. 2007. С. 201.

Корзун, Денисов. 2010/2011. С. 317.

Корзун, Денисов. 2010/2011. С. 317-318.

Т. В. Бернгард, В. П. Корзун. Историческая библиография… быть условно обозначена как «образ-ожидание». «Она вмещает в себя иррациональные компоненты, связанные с “направленностью истории в будущее”. Одновременно данный компонент отражает запросы социума и потребности отдельного индивида, реализацию которых призвана обеспечить историческая наука, ожидания «исторической оценки» определённых временных отрезков, процессов, событий, фактов, по тем или иным принципам имеющих для них особое значение»7.

Выделение этих трёх компонентов в структуре образа исторической науки является весьма условным. Формирование образа исторической науки в общественном сознании, как и любого другого образа, не предполагает непременного наличия всех компонентов. Вместе с тем «наличие этих трёх составляющих образа исторической науки в сознании профессионального историка, как видится, является неотъемлемым условием адекватного осуществления познавательной деятельности»8.

Принципиальным для авторов данной статьи является обращение к коммуникативным теориям (Ю. Хабермас, Р. Мертон, Т. Кун, П. Бурдье, Р. Коллинз, М. Кастельс и др.) и соответствующим дефинициям, таким как, например, коммуникативное поле науки. Под коммуникативным полем науки понимается социальное пространство институций и связей, в котором рождаются, функционируют, трансформируются и умирают научные идеи. Коммуникативное поле имеет сложную структуру, представляющую единство внутринаучных коммуникаций (они могут быть как внутридисциплинарными, так и междисциплинарными), и внешних коммуникаций, связанных с социокультурным контекстом, включающим и властный уровень. Структурные компоненты коммуникативного поля носят как личностный, так и институциональный характер. В качестве факторов коммуникации может выступать и отдельная личность, в нашем случае – историк и библиограф, и отдельные институты, как формальные, так и неформальные9. Современные историографические практики, основанные на понимании науки как коммуникации, актуализировали проблему циркуляции интеллектуальной культуры и каналов этой циркуляции. Это в свою очередь выдвинуло библиографию из «задворков»

современной историографии на почти авансцену историографического исследования, что повышает значимость и самостоятельность данной области знания и «демонстрирует правомерность отказа от иерархического подхода в определении научной роли больших и малых наук»10.

Корзун, Денисов. 2010/2011. С. См. об этом подробнее: Корзун. 2011. С. 293.

Нельзя не учитывать и изменений в дисциплинарном поле самой библиографии. Большой интерес представляет культурологическая концепция библиографии М.Г. Вохрышевой, вписывающаяся в современные направления исторических исследований, в частности, в интеллектуальную историю. В центре исследования интеллектуальной истории – интеллектуальная деятельность, её условия и формы11. В основу подхода М.Г. Вохрышевой положена идея о полиморфности библиографии, её многообразии и единстве, ее ключевыми моментами являются, вопервых, представление о библиографии как специфической области деятельности в единстве её практической и познавательной сфер, со своими социальными институтами и системой организованного знания; вовторых, признание модуса библиографии как одного из важнейших способов отражения, хранения и трансляции культуры от поколения к поколению12. Такой подход предполагает: рассмотрение библиографических объектов в контексте развития общекультурной ситуации; культурноситуационный анализ; персоналогический аспект; аксиологический анализ исследуемых явлений, введение категорий «ценность» и «оценка»13.

Информационная ценность библиографических пособий по истории заключается в том, что они, являясь носителем уникального знания об эпохе, при рассмотрении в среде других пособий близких по тематике (в количественном и качественном ракурсах), когда раскрываются междисциплинарные связи, могут рассматриваться и в качестве инструмента визуализации динамики исторической науки, а также «своеобразной формализации и формы бытования научно-исторической мысли»14. Данное положение особенно оправдано в отношении библиографии, предназначенной для специалистов. Отражённые в ней документы и публикации критически обработаны и без сомнения являются определённой шкалой развития какой-либо проблемы или определённого периода.

Сущностной особенностью 1920-х гг. было то, что создатели библиографических пособий, особенно в первой половине этого периода, как правило, были организационно связаны с историческими объединениями и обществами. Кроме того, и история, и историческая библиография произрастали от одних корней – большая часть авторов библиографических пособий были профессиональными историками, получившими образование в дореволюционный период, что имело определяющее значение при выборе тем и методики подготовки указателей литературы.

Репина. 2001. С. 189; 2011. С. 5-6.

Вохрышева. 1993; 2004. С. 307-311.

Вохрышева. 2004. С. 307-311.

Т. В. Бернгард, В. П. Корзун. Историческая библиография… В 1920-е гг. «специально-научная» (по терминологии тех лет, в настоящее время научно-вспомогательная) библиография ещё только формировалась как вид. В ней определённым образом синтезировались взгляды на библиографию представителей дореволюционной «академической» школы. Она, согласно представлениям академистов, выполняла двоякую социальную функцию – историко-культурную и научновспомогательную. Библиографическая продукция рассматривалась как информационная база для исторических исследований.

Итак, мы исходим из того положения, что в послереволюционную эпоху историческая библиография первоначально развивалась в направлениях, заданных предшествующим периодом. Требования к специально-научной библиографии были достаточно чётко сформулированы в статьях известного литературоведа А.Л. Бёма15, декабристоведа и библиографа М.К. Азадовского16. Согласно их воззрениям, составитель библиографического пособия обязательно должен быть специалистом в конкретной области знания. Учёные являлись сторонниками ценностного подхода при подготовке библиографических пособий. Его суть состояла в необходимости учёта общенаучного контекста, в котором указатели литературы производились, и частью которого они становились.

Важен был учёт и индивидуальных особенностей автора. Только специалист, по мнению Азадовского, «может правильно разрешить проблему классификации, только специалист сумеет глубоко захватить источники, обнаружив целые ряды новых материалов, наконец, только специалист сможет разрешить проблему отбора, которая всегда в той или иной мере стоит перед библиографом»17. В этом высказывании не только следование предшествующей традиции. Его взгляд созвучен представлениям части современных специалистов по библиографической эвристике. Библиографический указатель, составленный специалистом, отражает эвристическую логику научного поиска. Аналитичность, ассоциативность, широта и непредсказуемость выхода в смежные отрасли18 – эти особенности информационного поиска не могут быть повторены «библиографами-энциклопедистами» (выражение М.К. Азадовского), которые не являются исследователями проблемы.

Научное познание, как известно, регулируется определёнными идеалами и нормами, в которых выражены обобщённые представления о целях деятельности и способах их достижения. На каждом историчеЦит. по: Леликова. 2004. С. 324.

Азадовский. 1931. С. 184-197.

Сляднева. 1987; 1993.; Вохрышева. 2004. С. 102-105.

ском этапе вырабатывается свой (определённый) «образ» познавательной деятельности, представление об обязательных приёмах и процедурах, которые обеспечивают постижение сущности предмета изучения.

При своём формировании этот образ испытывает воздействие мировоззренческих оснований, лежащих в фундаменте той или иной науки.

Библиографические пособия являются существенным элементом в прояснении/выяснении динамики и структуры предметного поля исторической науки. В них прочитываются не только общие процессы, происходящие в исторической науке. Выявление и изучение библиографически насыщенных зон, как и зон «библиографического молчания», даёт возможность говорить об информационной картине мира, а через неё о тех идеях, воззрениях, оценках и ценностях, которые непосредственным образом характеризуют определённый отрезок времени.

Содержание любого библиографического источника связано с условиями места и времени его создания и всегда обнаруживает присутствие или, наоборот, отсутствие тех или иных тем, имён, публикаций.

II. Историческая библиография – канал трансляции исторического знания и сохранения интеллектуальной традиции. Теперь обратимся к сибирской библиографической практике 1920-х гг. Основными институтами, в рамках которых развивалась библиографическая деятельность, связанная с историческим изучением сибирского края, были Институт исследования Сибири, местные отделения Русского географического общества – ВСОРГО и ЗСОРГО, Общество изучения Сибири и её производительных сил, юбилейные комиссии, Томский и Иркутский университеты, краеведческие общества и музеи. Анализ бытования исторической библиографии в Сибири, свидетельствует о том, что её эволюция диктовалась не только постановкой перед исторической наукой задач, связанных с разработкой новой проблематики, но и личными (профессиональными) интересами авторов. В рамках научной деятельности сибиреведов происходило обращение к библиографии как неотъемлемой части работы учёного-исследователя. Библиографическая работа преследовала цель информационного сопровождения научных исследований по историческому изучению Сибири. Результатом стали значительные библиографические труды. Составителями указателей литературы были историки и филологи: А.В. Адрианов, М.К. Азадовский, Н.Н. Бакай, В.Д. Вегман, Н.Н. Козьмин, В.П. Косованов, Б.Г. Кубалов, В.С. Манассеин, А.Н. Турунов, П.П. Хороших, Н.М. Ченцов и др.. Отметим, что, несмотря на различие политических взглядов это были представители старой интеллигенции, им были видны существующие лакуны, связанные с Т. В. Бернгард, В. П. Корзун. Историческая библиография… историческим изучением края. Представляя научному сообществу проверенные сведения, сосредоточенные в библиографических пособиях, посвящённых отдельным вопросам изучения истории Сибири, они вносили значительный вклад в развитие сибирского историописания.

Как известно, в этот период формируется марксистское направление в исторической науке. На первый план выдвигаются вопросы классовой борьбы, общественного и революционного движения (100-летие восстания декабристов, 20-летие первой русской революции, 10-летие октябрьской революции), истории победившей партии. Широко разворачивается публикация источников по истории революционного движения, документов царского правительства. Стремительное развитие новой проблематики требовало организации планомерного библиографирования как текущей литературы, так и создания ретроспективной библиографии.

На этом поле мы можем зафиксировать совпадение социального заказа и логики проблемной историографии. Проиллюстрируем данный процесс, обратившись к бурно развивающемуся декабристоведению.

В конце 1923 г. проходила дискуссия о сущности движения декабристов. В 1925 г. историческая наука широко отметила столетие восстания. В период подготовки к юбилейной дате в научный оборот вводилось большое количество архивных документов, публиковались статьи и монографические исследования. Необходимо было систематизировать эти материалы. Появляется ряд указателей литературы, ставивших своей задачей учёт и критическую оценку литературы о декабристах. Всего нами было выявлено девять отдельно изданных, а также внутрикнижных и внутрижурнальных библиографических пособия данной тематики, по содержанию связанных с Сибирью19. Остановимся на одном из них, наиболее репрезентативном с точки зрения рассматриваемой проблемы.

В указателе литературы20, подготовленном к 100-летнему юбилею со дня восстания известным сибиреведом М.К. Азадовским в соавторстве с М.А. Слободским, отчётливо проявились подходы, свойственные предшествующей исследовательской традиции. Работа является прикнижным указателем литературы. Следует отметить, что прикнижная библиография обладает рядом достоинств: она тесно связана с содержанием книги; имеет конкретный читательский адрес; опираясь на уже сформировавшийся интерес к теме, способствует его развитию. Это быАзадовский М., Слободской. 1925; То же. Отд. оттиск (Иркутск, 1925); Переселенков; Ченцов. 1927; Ченцов. 1929; Бакай. 1927; Вознесенский. 1926; Дубровский.

1925; Литература о [М.С.] Лунине. 1923; Дополнения. 1926.

Азадовский, Слободской. 1925.

ла первая попытка полной библиографии о декабристах. В пособии отражались не только печатные материалы, но и архивные дела декабристов, хранящиеся в Иркутском архивном бюро21. Внимание авторов привлекли темы, связанные с научной, культурно-просветительной и краеведческой деятельностью декабристов в Сибири.

В указателе отражены сведения о 384 книгах, статьях из сборников, журналов и газет за 1832–1925 гг.22 Во «Введении» к библиографическому указателю авторы в сжатом виде выражают своё кредо – организовать не только свою работу, но и, прежде всего, облегчить работу других исследователей. Читатели рассматриваются как «действующее лицо» в диалоге между авторами и массивом отражённых публикаций. Сведения о целевом и читательском назначении во «Введении» содержат знание о читательской структуре общества на данном историческом этапе. Азадовский и Слободской предназначали свою работу главным образом местным педагогам и историкам-краеведам, занимающимся культурнопросветительной и научной работой. Авторы полагали, что тема «декабристы и Сибирь» будет интересовать читателей не только в юбилейные дни. Особенностью указателя было включение газетных публикаций, которые, по мнению авторов, «являются фундаментальным материалом для изучения, как самого движения декабристов, так и их пребывания в Сибири»23. На значение библиографирования сибирских газет Азадовский в своё время обратил внимание в докладе на заседании Общества истории, археологии, этнографии при Томском университете24: «Сибирь не имела своей, так называемой «толстой журналистики»… и сибирской прессе пришлось поэтому явиться почти единственной выразительницей надежд и чаяний Сибирского общества, отражением сибирской жизни, и мысли, и успехов сибиреведения.., а также русской литературы и русской политической мысли»25. «К сожалению – писал он, – эти издания, по большей части безнадёжно лежат покрытые пылью на полках, гниют в амбарах… между тем они являются ценнейшим пособием для изучения весьма многих вопросов нашего прошлого»26.

Огородников. 1925.

В основную часть указателя включена 331 библиографическая запись. Остальные публикации отражены в «Дополнениях и повторах». Многие из них были сделаны Н.М. Ченцовым.

Азадовский, Слободской. 1925. С.166.

Доклад впоследствии был опубликован на страницах журнала «Сибирские записки» (Азадовский. 1919).

Азадовский. 1919. С. 107.

Азадовский, Слободской. 1925. С. 166.

Т. В. Бернгард, В. П. Корзун. Историческая библиография… Любое библиографическое пособие является целостной системой, и каждая часть его выполняет определённую функцию. Чем сложнее структура указателя, тем выше его информативность и поисковые возможности. Классификация – это своего рода система кодирования информации, в которой представлены соотношения смыслов. Она должна соответствовать следующим принципам: соблюдение единства классификации в соответствии со структурой науки; научность; реальность;

необходимость многоаспектного раскрытия содержания публикации (документа)27. Азадовский и Слободской построили свой труд в алфавите авторов и заглавий публикаций. Недостаток систематизации они восполнили системой вспомогательных указателей. Азадовский придавал большое значение наличию «ключей», дающих возможность многоаспектного поиска, так как они отражают сведения о публикациях в ином разрезе, чем в основном тексте пособия.

Один из компонентов содержательной структуры библиографии – знание о реальных персонажах истории, жизнь и деятельность которых получила освещение в литературе, различных документах. Это знание обеспечивает во многом сохранение социальной памяти о них. В этом отношении весьма показательны вспомогательные указатели к вышеназванному пособию. В «Указатель собственных имён»28, авторы включили имена, встречающиеся не только в библиографическом описании, но и в аннотациях. Сведения об упоминаемых в пособии лицах не ограничиваются указанием фамилий и инициалов. Именные рубрики содержат знание о псевдонимах (Марлинский см. Бестужев), духовном имени лица (Евгений, митрополит), указывают на профессию, род деятельности (Давиньон, фотограф), общественный статус (Броневский, генералгубернатор). Библиографические сведения позволяют вынести суждения о мировоззрении персоналии (Рылеев К.Ф., декабрист), включённости в определённые социальные институты (Энгельгард Е., директор Царскосельского лицея; Лепаревский, комендант Петровского завода; Маслов, жандармский полковник). С помощью подобного рода вспомогательных указателей возможно установление родственных отношений (Попова В.Ф., сестра декабриста Раевского; Анненкова П.Е., жена декабриста;

Волконская А.Н., мать декабриста), окружения декабристов (Вольф Ф.Б., доктор декабристов). Используя «Географический указатель» можно проследить места пребывания декабристов в Сибири: Сибирь; Восточная Сибирь: Баргузин, Кяхта, Нерчинск, Олонки, Петровский завод …; ЗаИванов. 1986. С. 217-280.

Азадовский, Слободской. 1925. С. 179-181.

падная Сибирь: Боготол, Бухтарминская крепость, Курган, Тара, Тобольск и Тобольская губерния, …Ялуторовск и т.д.

Таким образом, исследователь мог получить из вспомогательных указателей сведения, позволяющие расширить и уточнить характеристику лиц, персоналий декабристов не обращаясь к первичному источнику.

Авторы подошли к подготовке библиографического пособия с учётом исследовательских интересов учёных, занимающихся историей декабризма. Они считали, что библиографическая работа неотделима от научной, и её нужно осуществлять научными методами, требующими высокой квалификации, используя достижения конкретной науки.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |


Похожие работы:

«Министерство образования Тульской области ПУБЛИЧНЫЙ ДОКЛАД ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ НАЧАЛЬНОГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ТУЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ № 17 Директор - Ушакова Г.В. АЛЕКСИН – 2014 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ. Раздел I. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ УЧРЕЖДЕНИИ Раздел II. УСЛОВИЯ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА.. 11 Раздел III. ОСОБЕННОСТИ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ПРОЦЕССА Раздел IV. РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, КАЧЕСТВО ОБРАЗОВАНИЯ Раздел V....»

«Александр Неклесса КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО МИРА: НОВЫЕ ФОРМЫ СОЦИАЛЬНОСТИ СЕМИНАР КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО МИРА И НОВЫЕ ФОРМЫ СОЦИАЛЬНОСТИ ББК 87.68 УДК 008 Н 54 Кормчий Вселенной, словно бы отпустив кормило, отошел на наблюдательный пост, космос же продолжал вращаться под воздействием судьбы и врожденного вожделения. Когда же он отделился от Кормчего, то в ближайшее время вершил путь прекрасно; по истечении же времени и приходе забвения им овладевает древний беспорядок, так что, в конце концов,...»

«РАЗМЫШЛЕНИЯ МАТЕМАТИКА О РУССКОМ ЯЗЫКЕ И ЛИТЕРАТУРЕ Доклад ректора МГУ имени М.В.Ломоносова, вице-президента РАН академика В.А.Садовничего на Всероссийском съезде учителей русского языка и литературы 4 июля 2012 года (Интеллектуальный центр-Фундаментальная библиотека МГУ) Глубокоуважаемые коллеги! Я рад приветствовать собравшихся в этом зале участников первого Всероссийского съезда учителей русского языка и литературы. Здесь – более восьмисот учителей из семидесяти трёх регионов России,...»

«ДОКЛАДЫ ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКОГО НАУЧНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА ВЫПУСК 7 Фауна позвоночных Переславского уезда Москва 2003 ББК 28.693.3(235.44) Д 63 Издание подготовлено ПКИ — Переславской Краеведческой Инициативой. Редактор А. Ю. Фоменко. Д 63 Доклады Переславль-Залесского Научно-Просветительного Общества. — М.: MelanarЁ, 2003. — Т. 7. — 26 с. Статья В. А. Варенцова показывает фауну Переславского края. Указываются животные, которые теперь уже не встречаются в окрестностях Переславля, а также...»

«1 Доклад О роли авторского права в экономике России Близнец Иван Анатольевич — действительный государственный советник 3 класса, ректор Российского государственного института интеллектуальной собственности, доктор юридических наук, профессор. По мере развития общества и повышения значимости информации интеллектуальная собственность постепенно стала утверждаться как один из наиболее важных нематериальных активов экономики. Будучи частной собственностью, объекты авторского права становятся...»

«Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям РОССИЙСКИЙ РЫНОК ПОЛИГРАФИЧЕСКИХ РАБОТ 2008 год Состояние, тенденции и перспективы развития ДОКЛАД Москва 2009 год Доклад составлен Управлением периодической печати, книгоиздания и полиграфии при содействии авторского коллектива в составе: С. М. Галкин - к. т. н., профессор Д. М. Закиров - инж. Г. Б Зерченинов. - к. т. н., старший научный сотрудник Б. В. Каган - к. т. н., старший научный сотрудник Б. А. Кузьмин - к. т. н., профессор А. В....»

«Публичный отчёт Государственное бюджетное общеобразовательное учреждение Самарской области основная общеобразовательная школа с. Тяглое Озеро муниципального района Пестравский Самарской области (ГБОУ ООШ с. Тяглое Озеро) Раздел 1. Общая характеристика общеобразовательного учреждения 1.1. Формальная характеристика образовательного учреждения. Учредитель: - Министерство образования и науки Самарской области. Тип: общеобразовательное учреждение. Вид: основная общеобразовательная школа. Статус:...»

«Культурно-просветительское сообщество Переправа Русское экономическое общество им. С. Ф. Шарапова Информационно-аналитический центр Издано при содействии Межрегионального общественного движения Народный Собор РОССИЯ И ВТО: ТАЙНЫ, МИФЫ, АКСИОМЫ Информационно-аналитический бюллетень № 1 ISBN 978-5-9144-7114-6 9 785914 47114 6 Москва 2012 1 Название доклада (Колонтитул правый) Культурно-просветительское сообщество Переправа Русское экономическое общество им. С. Ф. Шарапова...»

«Отчёт о работе Правления ассоциации Совет муниципальных образований Курганской области за период с 29 октября 2009 года по 3 декабря 2010 года Деятельность Правления ассоциации Совет муниципальных образований Курганской области (далее - Ассоциация) в 2010 году была направлена на выполнение Плана мероприятий Правительства Курганской области по реализации Послания Президента РФ Федеральному Собранию РФ в 2010 году и задач, поставленных в докладе Губернатора Курганской области перед органами...»

«Доклад об осуществлении государственного контроля (надзора) и об эффективности такого контроля (надзора) Форма Наименование исполнительного органа государственной Главное управление ветеринарии Кабинета Министров власти Республики Татарстан, подготовившего доклад: Республики Татарстан (далее – ГУВ КМ РТ) Наименование осуществляемого Региональный государственный ветеринарный надзор государственного контроля (надзора): Региональный государственный ветеринарный надзор, Вид государственного...»

«Доклад начальника Управления ЗАГС Кабинета Министров Республики Татарстан Э.А.Зариповой О деятельности по государственной регистрации актов гражданского состояния в Республике Татарстан в 2009 году и задачах на 2010 год Слайд 1 В 2009 году деятельность по государственной регистрации актов гражданского состояния строилась в соответствии с федеральным и республиканским законодательством и была направлена на обеспечение в республике своевременной, полной и правильной государственной регистрации...»

«Игналинская атомная электростанция Служба снятия с эксплуатации Проект по снятию с эксплуатации 1 блока ИАЭС на фазу выгрузки топлива Отчёт по оценке влияния на окружающую среду (U1DP0 ООВОС) A1.4/ED/B4/0006 Выпуск 07 Организатор (Заказчик) Государственное предприятие планируемой хозяйственной Игналинская атомная деятельности: электростанция Подготовитель отчёта по ОВОС: Служба снятия с эксплуатации ИАЭС Выпустил: (подпись) С. Урбонавичюс 2006 Проект по снятию с эксплуатации 1 блока U1DP0 –...»

«Меморандум ГОСУДАРСТВО И ОЛИГАРХИЯ: 10 лет спустя. Автор Станислав Белковский (с) Все права принадлежат Фонду Станислава Белковского (ФСБ) Презентация: 4 июня 2013 года, офис Slon.Ru, Красный Октябрь, Москва Государство и олигархия: история вопроса. 1. 26 мая 2003 года был опубликован доклад Совета по национальной стратегии (СНС) Государство и олигархия. По мнению ряда близоруких (или, скажем скромнее, недальнозорких) наблюдателей, этот доклад положил начало так называемому делу ЮКОСа и стал...»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение среднего профессионального образования МОСКОВСКИЙ ОБЛАСТНОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОЛЛЕДЖ (ГБОУ СПО МОГК) 140100, Московская обл., г.Раменское, ул.Красноармейская, дом 27 тел./факс 8(496)463-69-47 E-mail adm@colleg.aviel.ru ПУБЛИЧНЫЙ ДОКЛАД О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГБОУ СПО МОГК за 2011-2012 учебный год г.Раменское 2012 год 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА 1.1. Тип, вид, статус Тип: образовательное учреждение среднего профессионального образования. Вид: колледж....»

«Муниципальное образование Город Таганрог муниципальное общеобразовательное бюджетное учреждение средняя общеобразовательная школа № 3 им. Ю.А. Гагарина ул. Калинина 109, г. Таганрог, Ростовская область, Россия, 347913 /факс (8634) 36-24-00, E-mail: sсh3@tagobr.ru Уважаемые учредители, родители, обучающиеся, педагоги, представители общественности! Вашему вниманию предлагается ПУБЛИЧНЫЙ ДОКЛАД за 2013-2014 учебный год директора школы Цветковой Е.Н. Средняя общеобразовательная школа №3 им....»

«АНАЛИТИЧЕСКИЙ ДОКЛАД МИНИСТЕРСТВА ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ, СПОРТА И ТУРИЗМА ОРЕНБУРГСКОЙ ОБЛАСТИ О состоянии и развитии физической культуры и спорта в Оренбургской области за 2012 год 2 Содержание 1. Организационная работа стр. 4 1.1. Работа Оренбургской областной организации профессионального союза работников физической культуры, спорта и туризма РФ стр. 12 2. Организация работы с физкультурными кадрами стр. 13 3. Организация процесса физического воспитания в дошкольных образовательных...»

«УТВЕРЖДЕНО СОГЛАСОВАНО СОВЕТ ПО ОБРАЗОВАНИЮ МИНИСТР ОБРАЗОВАНИЯ ЛЕСНОГО РАЙОНА ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОТОКОЛ № 3 ОТ 25.09.2013г. _ /Н.А. Сенникова/ Заместитель председателя Совета по образованию _ 2013 г. _ Н. В. Козлова МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ДОКЛАД СОСТОЯНИЕ И РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СИСТЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ ЛЕСНОГО РАЙОНА ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ с. Лесное 2013 год Введение. Анализ социально-экономического и социокультурного пространства муниципального образования Лесной район находится на северо-востоке Тверской...»

«Отчёт о состоянии сектора малых и средних предприятий в Польше ПАРП 2011 Отчёт о состоянии сектора малых и средних предприятий в Польше Редактирование: Анна Брусса, Анна Тарнава Список авторов (ПАРП): Яцек Лапиньски (глава 2, глава 4) Йоанна Орловска (глава 9) Анна Тарнава (глава 9) Дорота Венцлавска (глава 5) Паулина Задура-Лихота (глава 4) Роберт Закшевски (глава 9) Перевод: CONTACT LANGUAGE SERVICES Сотрудничество при переводе (ПАРП): Анна Авдеева © Copyright by Польское агентство развития...»

«Годовой отчёт Кафедры русского языка и литературы Инженерного лицея НГТУ за 2010-2011 учебный год Общие сведения о системе работы учителей кафедры I. Таблица 1. Общие сведения об учителях. Ученая Стаж Образование: степень, вуз, год № Дата звание, Ф.И.О. окончания, п/п рожд. категория, Общий пед. в лицее специальность дата по диплому аттестации Борисова Инна высшее, НГПИ, Учитель 1. 23.08. 24 24 Владиславовна 1987 г., русский высшей язык и категории, литература 12.02. Бубнова Галина высшее,...»

«СОДЕРЖАНИЕ: Раздел 1. Общие сведения 3 1.1. Фирменное наименование Общества 3 1.2. Место нахождения Общества 3 1.3. Учреждение Общества 3 1.4. Государственная регистрация Общества 3 1.5. Органы управления Общества 3 1.6. Реестродержатель Общества 4 1.7. Аудитор Общества 4 1.8. Филиалы и представительства Общества Раздел 2. Положение Общества в отрасли Раздел 3. Приоритетные направления деятельности Общества Раздел 4. Отчёт Совета директоров Общества о результатах развития Общества по...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.