WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |

«КОНЦЕПЦИЯ КОГНИТИВНОЙ ИСТОРИИ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ИСТОЧНИКИ, МЕСТО В СТРУКТУРЕ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ: материалы круглого стола, посвященного 90-летию со дня рождения профессора Ольги ...»

-- [ Страница 9 ] --

Основываясь на произведениях путешественников, в основном российских, посетивших Англию в конце XVIII – I пол. XIX в., а также на работах английских авторов, писавших об английском юморе, поставим два вопроса: 1. Если признается, что существуют свойства национального характера, то присутствовало ли умение шутить по-особому в перечне черт «английскости» примерно двести лет назад? Существует ли в этом отношении преемственность: «В какой степени юмор менялся в ходе веков? Смеялись ли наши предки над теми же шутками, что и мы, или сущность юмора была радикально иной? Те, кто читал юмористические тексты прошлых времен, могли заметить, что некоторые шутки совсем неплохи, другие совершенно не смешны, а некоторые просто непонятны.

Другими словами, эти тексты одновременно близки нам и далеки от нас»3. 2. В «Культурной истории юмора» говорится: «Распространенной ошибкой является предположение, что существует нечто вроде “онтологии юмора”, что юмор и смех имеют транскультурный и неисторический характер. Однако смех, как и юмор, это культурно детерминированный феномен»4. В этой связи позволительно спросить: в какой степени имеющиеся источники, в частности, свидетельства путешественниковиностранцев позволяют судить о чертах национального характера англичан, а главное о том, насколько авторы были способны их «раскодировать»? Можно предположить, что «раскодирование» английского юмора представляло для них трудную задачу. Не исключено, что такого рода затруднения способствовали укреплению стереотипного представления об англичанах как о нации чудаков. Анализируя оценки английского юмора в произведениях иностранцев, важно помнить: «Частью национального стиля является тенденция к отрицанию чувства юмора у других;

герой одного из романов Андре Моруа даже заявил, что единственной причиной Великой войны была нехватка у немцев чувства юмора»5.

В этой статье не рассматриваются традиции английской комической литературы, а говорится об «устном юморе», с которым путешественники могли «столкнуться» в повседневном общении, и запечатлеть собственную реакцию в своих сочинениях. Бросается в глаза, что примеШестаков. С. 64.

A Cultural History of Humour. P. 7.

ров такого рода в травелогах немного, гораздо в большей степени в них присутствуют суждения о странностях англичан. Исследователь юмора У. Нэш пишет: устный юмор, в отличие от письменного, «имеющего множество ассоциаций и связей», прост и «является повторением набора типичных шуток, усердной “проработкой” одной и той же ситуации или темы. В компании друзья могут увлечься каламбурами, причем игра слов с каждым выступлением становится все более экстравагантной; двое детей будут обмениваться шутками о “слонах” и “бананах”, а юморист, следуя за настроением аудитории, исполнит серию шуток на излюбленные темы, например, семейных отношений или политических событий.

В устном юморе всегда есть элемент соперничества, оппортунизма, непосредственная реакция на острую ситуацию»6.

В русских травелогах примеров проявлений англичанами чувства юмора немного. Более того, если судить по «Запискам русского путешественника», Н.М. Карамзин и вовсе полагал, что шутливость совсем не в характере англичан, которые, по его мнению, молчаливы, равнодушны, «не обнаруживают никогда быстрых душевных стремлений, которые сотрясают электрически всю нашу физическую систему», меланхоличны.

Да, англичане просвещены и рассудительны, но веселость не входит в число их достоинств. Карамзин счел нужным специально оспорить Генри Филдинга: «Фильдинг утверждает, что ни на каком языке нельзя выразить смысла английского слова “humour”, означающего и веселость, и шутливость, и замысловатость, из чего заключает, что его нация преимущественно имеет сии качества. Замысловатость англичан видна разве только в их карикатурах, шутливость – в народных глупых театральных фарсах, а веселости ни в чем не вижу – даже на самые смешные карикатуры смотрят они с преважным видом, а когда смеются, то смех их походит на истерический. Нет, нет, гордые цари морей, столь же мрачные, как туманы, которые носятся на стихиею славы вашей! Оставьте недругам вашим, французам, всякую игривость ума. Будьте рассудительны, если вам угодно, но позвольте мне думать, что вы не имеете тонкости, приятности разума и того живого слияния мыслей, которое производит общественную любезность. Вы рассудительны – и скучны!»7.

В другом месте он замечал: «Если бы одним словом надлежало означить народное свойство англичан – я бы назвал их угрюмыми так, как французов – легкомысленными, италиянцев – коварными»8. Из этих слов видно: Карамзин, как и многие другие иностранцы, не осознал особенNash. P. 20.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… ность английского юмора, заключающуюся в том, что англичанин, когда шутит, как правило, сохраняет совершенно серьезный вид, что часто вводит в заблуждение. Как пишет В.П. Шестаков, «английский юмор не сводится к простой шутливости. Действительно, одна и характерная особенность английского юмора в том, что он сохраняет серьезность, когда шутит. Шутливость и серьезность – это два необходимых элемента в английском юморе»9.

Для того чтобы оценить английский юмор, надо хорошо знать язык, Карамзин, по его собственному признанию, английский знал плохо: «Все хорошо воспитанные англичане знают французский язык, но не хотят говорить им, и я теперь крайне жалею, что так худо знаю английский. Какая разница с нами! У нас всякий, кто умеет только сказать:

«Comment vous portez-vous?», без всякой нужды коверкает французский язык, чтобы с русским не говорить по-русски, а в нашем так называемом хорошем обществе без французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть попугаями и обезьянами вместе?»10. Кроме патриотической сентенции о национальном самолюбии и родном языке, в этих словах русского писателя видно признание, что в Англии он был, фактически, «глух и нем». Кроме того, как доказал Ю.М. Лотман, «Записки русского путешественника» – это, прежде всего, художественное произведение, сюжетная линия которого далеко не во всем соответствует реальной канве событий, происходивших с молодым Карамзиным. Лотман не просто обратил внимание на двусмысленность в написании дат, но и утверждал, что Карамзин находился в Лондоне куда более краткое время, чем можно полагать, исходя из «Записок», возможно, не более десяти дней. В Петербург он вернулся не в сентябре, а уже в середине июля 1790 г. Время его приезда в Лондон и вовсе точно определить невозможно. И дело не только в том, что Карамзин поиздержался, «совершенно очевидно, что за время путешествия в планах Карамзина произошли значительные сдвиги: если прежде его душа стремилась в Лондон, то теперь Париж интересовал его гораздо больше... Английские рецензенты “Писем” ядовито упрекали автора, что он большую часть лондонского пребывания провел в обществе чиновников русского посольства и слишком поверхностно описал английскую жизнь»11. Лотман свидетельствовал: Карамзин явно подменял впечатления готовыми литературными штампами.



Шестаков. С. 87.

Карамзин. С. 530-531.

Учитывая краткость пребывания Карамзина в Лондоне, круг его общения в английской столице, сам характер «Записок» как произведения литературного, трудно ожидать в нем большого числа примеров английского юмора. На самом деле, все ограничивается двумя зарисовками. В одном случае он вспоминал «забавное «Гулливерово путешествие»; помните, как он заехал в царство лошадей, у которых люди были в рабстве и которые, разговаривая по-своему с нашим путешественником, никак не хотели верить, что где-нибудь подобные им благородные твари могли служить слабодушному человеку. Эта выдумка Свифта казалась мне странною, но, приехав в Англию, я понял сатирика: он шутил над своими земляками, которые по страсти к лошадям, ходят за ними по крайней мере как за нежными друзьями своими. Резвые скакуны здесь разве что только не члены парламента и без всякого излишнего самолюбия могут вообразить себя господами людей»12. Здесь Карамзин выделил одну из особенностей юмора, заключающуюся в контексте. Как пишет Нэш, «почти всегда юмор предполагает наличие общего для юмориста и аудитории фактического знания, например о том, что у Генриха VIII было шесть жен, у Нельсона один глаз, а Линкольн был убит в театре (Но если отбросить случившееся, миссис Линкольн, понравилась ли Вам пьеса?)»13. Другой пример относится к посещению Карамзиным парламента, когда в палате обсуждались обвинения, выдвинутые в адрес У. Гастингса, генерал-губернатора Индии. В ходе заседания «один из Гастингсовых адвокатов сказал пэрам: “Милорды! Генерал NN не успел представить вам отзыва в пользу нашего клиента, уехал в свое отечество, для поправления здоровья, но он скоро возвратится”. Тут Борк выступил вперед и примолвил с важным видом: “Милорды! Пожелаем господину генералу счастливого пути и лучшего здоровья!”. Все лорды, все зрители засмеялись, встали – и пошли домой»14. Трудно с уверенностью сказать, был ли автор свидетелем этого происшествия, характер описания таков, что в основе описания могли быть и не личные наблюдения. «Важный вид» произносившего остроту Э. Берка отражает правило «серьезности», свойственное английскому юмору. По этому отрывку из «Записок» не видно, что Карамзин оценил юмор известного политика.

Возможно, что недопонимание английского юмора вело к тому, что путешественники предпочитали говорить об англичанах не как о шутниках, а как о чудаках. Тот же Карамзин рассуждал: «Не от сплина Карамзин. С. 578-579.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… происходят и многочисленные английские странности, которые в другом месте назвались бы безумием, а здесь именуются только своенравием, или whim? Человек, уже не находя вкуса в истинных приятностях жизни, выдумывает ложные, и когда не может прельстить людей своим счастием, хочет по крайней мере удивить их чем-нибудь необыкновенным. Я бы мог выписать из английских газет и журналов множество странных анекдотов… Британцы хвалятся тем, что могут досыта дурачиться, не давая никому отчета в своих фантазиях. Уступим им это преимущество, друзья мои, и скажем себе в утешение: «Если в Англии дозволено дурачиться, у нас не запрещено умничать, а последнее нередко бывает смешнее первого»15.

В большинстве других сочинений русских путешественников, посетивших Англию, обнаруживаются те же черты, что и у Карамзина: о юморе говорится немного, а об англичанах-чудаках куда больше. Известный литератор и книгоиздатель Павел Свиньин противопоставлял французов и англичан: «Нельзя не признать, что французский народ есть самый веселый, любезный, приятный. Качества сии с первого разу совершенно обвораживают иностранца». Правда, через три-четыре месяца «сердце начинает чувствовать непонятную пустоту». «Приехавши в Лондон, – продолжал он, встречал всюду важные лица, безмолвную тишину, холодность, равнодушие – непременно почувствуешь скуку и неудовольствие. Никто тебе не обрадуется; самые рекомендации не растворят дверей дружества. Но чем больше знакомишься, чем больше узнают тебя, тем яснее видишь, что сия холодность есть не что иное, как похвальная осторожность; старайся, и найдешь друзей, друзей верных и истинных»16. Как видим, хотя сравнение, в конце концов, оборачивается в пользу англичан, но по поводу веселости (вернее, невеселости) англичан мнение Свиньина не изменилось. В другом месте своих записок он, описывая поездки по Англии в экипажах (тема, рассмотренная им с большой подробностью), рассуждал: «Женщины везде женщины, везде имеют ту непостижимую власть над мущинами, которая делает их повелительницами, и самых грубых, угрюмых Англичан – нежными учтивыми кавалерами»17. Противопоставление англичан «веселым» французам обнаруживается и в сочинении французского автора: «Во Франции дурачество потрясает гремушками своими в провинциях и городах, только в то время, когда вся природа кажется облеченною печальным Ежедневные записки. С. I-II.

покровом; тогда как зима проводит особый иней и морозы, веселость французов является в полном торжестве своем. На зло суровости времени живость и склонность к забавам снова переносят их в обыкновенную сферу их движений и удовольствий… Какая блестящая пылкость и какая бездна острых слов! Англичане, напротив того, уступают влиянию времени года! Вельможи и дворяне в бесчувствии засыпают в своих поместьях, и не прежде как при наступлении весны, выходят из оцепенения»18. В таком образе жизни привилегированного класса (Лондон летом, поместья зимой, а не наоборот, как в других странах) многие авторы видели убедительное доказательство английской эксцентричности.

Известный писатель и издатель Н. Греч, как и Карамзин, признавался в слабом знании английского, причем возвращался к этой теме несколько раз: «Если бы я располагался прожить в Лондоне месяца два, то поселился бы среди самых диких англичан, чтоб выучиться свободно говорить с ними. Теперь же мне не до филологии. Погуляю, погляжу, да и уеду»19. Он отмечал, что во время пребывания там «не имел ни времени, ни случая завести в Англии интересные знакомства. Видел людей только издали, только в силуэтах». К этому признанию он добавлял: «И еще – если б я умел свободно говорить по-английски! Тогда я посетил бы Манчестер, Бирмингам, Ливерпуль, поэтическую Шотландию; отыскал бы людей, которыми, по справедливости, гордится Великобритания. На французском же языке, там далеко не уедешь»20. Автор даже придумал своеобразный способ определять, англичанин ли его собеседник. Если он понимал собеседника хорошо, то делал вывод, что это иностранец, если плохо – то англичанин. Как Карамзин или Свиньин, Греч полагал, что англичане – народ угрюмый, чопорный, и тоже противопоставлял их французам: «Французы народ лихой, умный, забавный, и если б их порядочно принять в руки, как древле сделал Наполеон Карлович, и повести вперед tambour battant, много б можно было из них сделать. Это большие дети с непомерным воображением и пылким тщеславием. Их непременно надобно чем-нибудь забавлять; но все им скоро надоедает; все у них скоро изнашивается, и законы, и правление, и забавы, и печаль»21. В Англии все обстоит по-другому: «Там все придумано, рассчитано, установлено. Люди там суть звенья, крючья, зубья, колеса большой машины: они приходят в движение от невидимого пару, [Жуи] Лондонский пустынник. Ч. I. С. 139.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… производимого трением гинеи об гинею; не говоря ни слова, принимаются за дело, понимают друг друга по взгляду, исполняют все по условию, издавна принятому и свято хранимому»22. Умение веселиться и наслаждаться искусствами, по утверждению Греча, не относится к числу достоинств этой нации: во время танцев «неуклюжесть кавалеров и дам проявилась во всем блеске»23, «изящные искусства не дались англичанам; им плавать по морям, торговать, ткать сукна, строить паровые машины, делать перочинные ножи, печатать газеты, варить пиво и портер. Всякому свое!»24. Воскресенье и вовсе день скуки: «Не было слышно ни пения, ни инструментальной музыки; изредка раздавались вопли пьяных. Английское празднование воскресных дней!»25. Так что веселость или шутливость вовсе не черта английского характера.

Тем не менее, конструируя столь различные образы двух наций, Греч делал окончательное заключение в пользу англичан: «Я не англоман, читаю английские книги и газеты, но не знаю английского языка так, как бы мне хотелось знать его; порядочно скучал в Лондоне, и не жалел, выезжая оттуда; напротив, французский язык знаю основательно, говорю по-французски довольно бегло и чисто, так, что иногда меня принимают здесь за Француза; провожу время в Париже гораздо веселее, нежели в Лондоне, и при всем том, и душою, и сердцем, и холодным рассудком, и всем жаром воображения, склоняюсь на сторону Англичан: это нация достойная, если не безусловного подражания в остальной части Европы, то искреннего уважения всех людей честных и благомыслящих»26. Отметим попутно, что в критическом отношении Греча к Франции и ее политическим институтам видны явные следы «нелюбви» русской политической нации николаевского времени к режиму, созданному «королем баррикад» Луи Филиппом.

В сочинении Греча, изобилующем оценками английского характера, есть только одно место, прямо относящееся к свойству англичан шутить. Речь шла о посещении в Англии «старого знакомца» по России Вудборна. Тот прежде «жил в Петербурге очень тихо, в укромной гостинице, с признательностью отзывался о тех, кто его приглашал, ходил в простеньком сертуке (так в тексте – А.С.) и в пресмешных черных брюках с серебряными лампасами, и все свое удовольствие, свою славу полагал в выдумке острых слов и французских каламбуров, которые в устах его действительно были очень забавны»27. Таким образом, Вудборн шутил по-французски, поэтому Греч понимал и оценивал его острый язык. Среди убедительных свидетельств, что «Англия есть земля величайших странностей и противоречий», он отмечал принятый в английском обществе обычай проводить весну и лето в городе, а «в дурную погоду» ехать за город, в поместье. Греч все же находил рациональное объяснение этой «странности»: дожди и туманы, дым от каменного угля делают пребывание в Лондоне зимой «нестерпимым».

Профессор Казанского университета И.М. Симонов, как большинство авторов, считал англичан замкнутыми, но способными на проявление чувств: «Спутники мои (речь идет о двухдневном морском путешествии – А.С.), почти все Англичане, были мало сообщительны (так в тексте – А.С.) и очень молчаливы. Англичане не заботятся о незнакомом им человеке, не любопытствуют о нем и не замечают его присутствия:

это у них в характере. Начните в первый раз говорить с Англичанином, и вы услышите от него короткие ответы; но когда вы достучитесь до его сердца, когда разбудите его внимание, и когда он вглядится в ваши достоинства, то будьте уверены, что он их оценит»28. Как и в других случаях, у Симонова мало информации об английском юморе, но отдельные внешние проявления отложились в памяти: при посещении Зоологического сада в Лондоне, где «под прекрасный хор музыки, игравшей разные пьесы из сочинений Генделя, Мюзара, Обера, Мюллера и Жюльена, шумел, без милости, один из моих соседей – очень толстый пожилой Англичанин, в старинном фраке, в низенькой соломенной шляпе, в сапогах с отворотами и в веселом расположении духа. Весьма острые, несколько грубые, но необидные выражения, которые он громко относил ко всякому мимо его проходящему зрителю, заставляли хохотать всех присутствующих»29. В другой раз, посетив знаменитый сад Воксал, Симонов услышал в конце аллеи песни соловья: «Подхожу туда и вижу, что это был человек, который после соловьиной песни, взял у одного посетителя трость, и стал играть на ней как на флейте какую-то арию с вариациями: этот человек нанят был для того, чтоб забавлять и смешить публику»30. Эта последняя зарисовка ничего не говорит о чувстве юмора у англичан, но она опровергает стереотип «чопорности» и «серьезности» как свойства английского характера.

[Симонов] Записки и воспоминания. С. 15.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… В рассмотренных травелогах наиболее последовательно признавал способность англичан шутить и веселиться, пожалуй, известный славянофил А.С. Хомяков. Он писал так: «Вслушайтесь в эти шутливые выходки, в этот поток едкой иронии и в громкий непритворный смех слушателей, и скажите потом, где простота. А Англия считается чопорную, а вечно актерствующая Франция простою»31. Ниже он продолжал: «Говорят: англичане не веселы, страдают вечною скукою и наводят скуку на всех. Странное дело! Эта скучающая земля исстари называла себя веселою Merry Old England. Должно быть она не догадывается и не замечает, что ей скучно, а кому же бы лучше ее это знать?... Где живее и многочисленнее народная игра? Где такое огромное стечение зрителей на веселую общую забаву, от благородной скачки конской, в которой участвует вся гордость аристократии, и от живописных регат по Темзе, в которых спорят между собой университеты и города, до кулачного боя, в котором выражается вся упрямая энергия народа, до петушиного и собачьего боя, в котором англичане радуются тому, что умели передать животным качества, давшие им самим такой великий перевес в их долгой борьбе с другими народами»32. Отметим положительное отношение Хомякова к тем видам забав, к которым в самой Англии существовало далеко неоднозначное отношение.

У Хомякова присутствует еще один примечательный момент, связанный, как выясняется, с темой юмора. Он писал об отношении англичан к детям и детским играм: «Пройдите по лондонским паркам, даже по Сент-Джеймс, взгляните на игры детей и их свободу, на группы взрослых, которые останавливаются подле незнакомых детей и следят за их играми с детским участием. Вас поразит эта простота жизни». Далее, описывая поездку на поезде в Ричмонд, он продолжал: «На горе по широкому лугу мелькают кучи играющих детей; хохот, веселый говор несется издали. Поглядите, все ли это дети? Совсем нет. Между детьми, и с ними, и отдельно от них, играют и бегают взрослые девушки со своими ровесниками, так же весело и бесцеремонно, как будто дети; и они принадлежат если не высокому, то весьма образованному обществу»33. Это рассуждение об интересе к детским играм важно, потому что сами англичане считают «детскость» одним из признаков английского юмора. Российский исследователь, ссылаясь на труд Г. Николсона, пишет: «Любовь к детским остротам занимает огромную часть английского юмора. Это Хомяков. Англия. С. 13.

происходит не потому, что англичане больше, чем другие нации, склонны к детскости. Это объясняется тем, что англичане, будучи эксцентричны, инстинктивно не любят черты взрослого общества, и они, даже если прямо не атакуют эти черты, то пытаются найти комфорт и разрядку внутри этого общества». Подтверждение этой идее обнаруживается в словах знаменитого английского драматурга Д. Пристли: «Нельзя сказать, что юмор, присущий англичанам, ребячлив, но некоторые формы и особенности его действительно вырастают из детства. Как и дети, мы наслаждаемся образами фантазии, и если воображение не подвергается ограничению, не подавляется злобой и ненавистью, как это бывает в плохом детстве, мы начинаем пользоваться юмором в раннем детстве»34.

Насколько русские в первой половине XIX века ценили английской юмор? Если обратиться к монографии Н.А. Ерофеева, остающейся и сегодня лучшей работой об отношении русских к Англии, можно признать, что определенного ответа на этот вопрос он не давал. С одной стороны, в записках русских явно преобладало мнение о «мрачном»

характере англичан: «неискусны в шутках, острых словах» (П.И. Сумароков); «нет ни притворных ласк, ни пустых шуток, которые представляют действительный обман» (И.М. Симонов). С другой стороны, Ерофеев утверждал, что «образованные люди в России всегда ценили английский юмор, его своеобразие»35.

Показательно, что в книге Ерофеева отношению к английскому юмору как таковому посвящено всего два абзаца (если не принимать в расчет суждений, приведенных в контексте английского характера в целом), а английским «странностям» и «чудачествам» отведено много страниц. Это, безусловно, отражает содержание самих источников.

Ерофеев отмечал, что английский юмор не всегда понятен русским в силу своего своеобразия. Он приводил высказывание из «Московского телеграфа»: «От гения старинной Англии осталась у англичан какая-то странность в идеях, какой-то самобытный образ выражать свои чувства, остался, наконец, этот юмор, которого нельзя выразить словом, взятым из всякого другого языка»36. Как уже отмечалось, слабое знание языка было одним из факторов, препятствовавших пониманию юмора. В приведенных примерах путешественники были свидетелями ситуаций, связанных с проявлениями юмора, и они зафиксировали их в своих записках, затруднившись, однако, передать их смысл.

Ерофеев. С. 174-178; 208.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… К поиску причин этого затруднения можно подойти по-другому: в какой степени национальный юмор может быть понят, оценен, то есть «раскодирован» представителями другой нации? Приведем в этой связи суждение английского филолога, занимавшегося «языком юмора».

А. Росс пишет: «Юмор, от политической сатиры до шутки, значим как способ установления дружеских взаимоотношений и исключения других»37. На «исключение других» стоит обратить внимание; этот автор справедливо подчеркивает, что в юморе важен не только личный вкус («личный вкус – это решающий аспект юмора»), но и «сильный социальный аспект, влияющий, на то, как юмор воспринимается». Одна и та же шутка может «прозвучать» в одном контексте, и «умереть» в другом.

Росс справедливо утверждает: «Как и другие аспекты языка, юмор – это способ, при помощи которого люди показывают свою принадлежность к группе… Социальный контекст важен для создания и восприятия юмора. Юмор с трудом преодолевает временные границы и границы социальных групп; юмор так же устаревает, как мода, и часто он зависит от конкретных культур и ценностей»38. Если юмор имеет национальные границы и является способом идентификации и самоидентификации, так ли уж странно выглядит, в общем-то, низкий уровень оценивания английского юмора в русских травелогах?

Проверим эту гипотезу, обратившись к одному из самых любопытных сочинений путешественников об Англии – книге немецкого автора Карла Морица, знавшего английский язык настолько хорошо, что англичане, с которыми он сталкивался, не догадывались, что он иностранец.

Книга Морица описывала его пребывание в Англии в 1782 г.39 Об этом сочинении, не прошедшем мимо внимания историков, мне уже довелось писать в контексте английского национального характера40. Итак, понимал ли английский юмор Мориц, немец, прекрасно знавший английский язык? У него нет прямых оценок юмора англичан, но есть эпизоды, позволяющие, тем не менее, пролить свет на этот вопрос.

Современная английская исследовательница К. Фокс выделила в английском юморе правило преуменьшения и правило «самоуничижения», поощряющее самоиронию: «Как бы поощряется демонстрирование скромности. Это скрытый юмор, зачастую почти неуловимый. Умаляя собственное достоинство, мы подразумеваем противоположное, мы выRoss. P. IX.

Путешествие Г-на Морица… соко ценим человека, который принижает себя. Проблемы возникают, когда англичане следуют этому правилу в разговоре с представителями других культур, которые не способны оценить иронию и принимают наши самоуничижительные заявления за чистую монету»41. В соответствии с этим правилом можно интерпретировать эпизод из книги Морица с описанием церковной службы в маленькой деревне и осмотром церкви:

«Некоторые из солдат, хотевшие показаться вольнодумцами, присоединились ко мне, когда я осматривал церковь. Казалось, что они даже стыдились ее, говоря: какая жалкая церковь. Тут осмелился я поучить их, что никакая церковь не может называться жалкою, если она заключает в себе честных и благоразумных людей»42.

Представляется, что здесь перед нами случай непонимания особенностей английского юмора: англичанин просто пошутил по правилу так называемого преуменьшения, являющегося формой иронии. Мориц, будучи иностранцем, да еще лицом духовным, просто не мог принять предложенной англичанином иронии.

А вот в другом случае Мориц со своим собеседником-немцем «ухватили» момент юмора – таких эпизодов в книге, в общем-то, немного.

Речь идет о посещении одной из лондонских достопримечательностей, парка развлечений, так называемого Воксала. Немцы были удивлены «наглостью и бесстыдством здешних непотребных женщин. Они подходили к нам целыми дюжинами вместе со своими начальницами, которые самым бесстыдным образом требовали одну рюмку за другою для себя и своей свиты, в чем им никто и не отказывал». Тут произошло следующее: «Один англичанин пробежал мимо нас чрезвычайно скоро.

Некто из его знакомых спросил его, куда он идет. I have lost my Girl (я потерял свою красавицу) – отвечал он таким комически-важным тоном, который всех нас заставил смеяться. Казалось, что он искал свою красавицу так, как будто перчатку или палку, которые он где-нибудь оставил»43. В данном случае юмор строился по правилу самоуничижения, требующему демонстрации показной скромности, которая никак не вязалась с присутствием «красавиц»/«непотребных женщин». Память Морица сохранила комически-важный вид англичанина, одного из «чудаков», или эксцентриков, которыми богата, судя по травелогам, Англия.

Заметим, что в отличие от примеров из русских травелогов Мориц ухватил и смысл, и контекст высказывания, и смеялся, как все окружающие.

Путешествие Г-на Морица… Ч.2. С. 25.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… Что еще показалось Морицу смешным? Вот как он описывал посещение парламента: «Чрезвычайно удивили меня явные оскорбления и грубости, которые парламентские члены делали друг другу; например, когда один переставал говорить, то другой начинал непосредственно: it is quite absurd и так далее, то есть совершенную нелепость предлагал сей right honourble Gentleman (т.е. почтенный господин) – название, которым члены парламента друг друга титулуют. Никто не смеет сказать другому прямо в лицо: ты говоришь глупо, но обыкновенно делают обращение к оратору и говорят: этот почтенный господин говорил очень глупо. Смешно смотреть (курсив наш – А.С.), как один говорит, а другой делает за него жесты. Этот пример видел я на одном пожилом почтенном гражданине, который сам не отваживался говорить; но между тем, как говорил его сосед, он означал всякую важную мысль самыми выразительными жестами, при чем все его тело приходило в движение»44. В этом случае смешным Морицу казалось то, что не вписывалось в его представления о правильных проявлениях коммуникации, в том числе политической. Наоборот, не телесные, а словесные проявления юмора, по-видимому, не оценивались в должной мере. Таким образом, можно предположить, что прекрасное знание английского языка само по себе не гарантировало адекватного восприятия английского юмора, что, в принципе, подтверждает мысль о том, что юмор может быть универсальным, а может выступать как средство утверждения национальной идентичности.

Эта мысль представляется правомерной, если обратиться к сочинениям, в которых англичане говорят о своем чувстве юмора. Не будет большим преувеличением сказать: эти описания подчас приобретают черты «патриотического нарратива». Любопытным примером нестандартного мышления может служить книга почти забытого, к сожалению, автора начала XIX века Уильяма Бурдона. Рассматривая патриотизм как предубеждение сознания и воспитания, Бурдон, все же, смотрел на англичан как на особую нацию. Например, он замечал, что слышал от иностранцев, будто среди жителей его страны больше людей эксцентричных (чудаков, как предпочитали писать русские путешественники), чем в любой другой. Соглашаясь, Бурдон объяснял эту особенность тем, что пользуясь свободой от деспотической власти, англичанин более разнообразно проводит свое время и более свободно пользуется своей собственностью, чем кто-либо еще. Отсюда проистекает различие в характерах, обнаруживающееся во всех частях империи, но особенно в метрополии: «Турок и русский походят один на другого Путешествие Г-на Морица. Ч. 1. С. 80-81.

почти во всем, однако трудно найти двух похожих англичан, кроме как в общих чертах их характера: любви к своей стране, храбрости, любви к свободе. Эти черты перемешиваются и дополняются многими другими качествами, но сами по себе настолько сильны, что и составляют суть национального характера»45. Если так писал «критический» писатель, неудивительно, что другие авторы были еще последовательнее в прославлении своей нации.

Младший современник Бурдона, знаменитый писатель У. Теккерей, путешествуя по Соединенным Штатам, прочитал в Нью-Йорке публичную лекцию, специально посвященную традиции юмора в английской литературе, в которой подчеркивал, что благодаря чтению Аддисона, Стила, Филдинга, Голдсмита, Диккенса люди становятся «счастливее, лучше, доброжелательнее к соседям, терпеливее, более склонными к добру, любви, прощению, сочувствию»46. Образованный человек, обладающий чувством юмора, почти наверняка имеет натуру филантропическую и чувственную. Недаром лекция Теккерея называлась «Благотворительность и юмор» и претендовала на обоснование взаимосвязи этих двух ведущих черт английского характера. Народный юмор, как и литературный, «всегда добр и рыцарственен. Он всегда принимает сторону слабого, а не сильного. В книгах, пьесах и развлечениях для низшего класса в Англии я вряд ли могу припомнить хоть один рассказ или произведение для театра, в котором лихой борец из народа не оттузил бы безнравственного аристократа»47. В своем известном высказывании Теккерей утверждал: юмор, подразумевающий только смех, не будет ни интересным, ни специфически английским.

В середине ХХ века в книге, посвященной английскому образу жизни и характеру, британские авторы рассматривали юмор как неотъемлемую часть «английскости». Впервые качества английского юмора нашли воплощение у Чосера, Европа не знала такого понятия: «Нам нужно было изобрести его для себя. Хотя был Вольтер, ни французы, ни какой другой народ не имели слова humour в том смысле, в котором мы используем его. Это целиком наше слово, и мы иногда говорим так (жалуются иностранцы), как будто это целиком наша национальная собственность»48. Другие авторы тоже отмечали специфический английский смысл этого понятия. Г. Николсон приводил слова известного французBurdoт. P. 86.

The Works of William Makepeace Thackeray. P. 350.

The Character of England. P. 343.

А. Б. Соколов. Юмор как черта национального характера… ского писателя и историка И. Тэна, большого англофила, который в «Истории английской литературы» утверждал, что «humour» нельзя перевести на французский, «так как у нас нет качества, которое это слово означает»49. Один из авторов «Характера Англии» в качестве черты национального характера называл эксцентричность англичан. Мнение об их эксцентричности разделяли многие иностранцы, говорившие о «бешеных собаках и англичанах» или, более мягко, о том, что «англичанином правит погода в его душе». Признавая, что «слухам об английской эксцентричности» есть немало подтверждений, он вопрошал: «Являемся ли мы страной юмористов, в которой у каждого свой юмор? Не являются ли такие формы выражения способом самоутверждения, пузырями, позволяющими нам чувствовать себя в безопасности и защищенными? Нельзя ли также сказать, что предполагаемая самодостаточность, природный индивидуализм делают нашу эксцентричность выражением реальной, хотя часто бессознательной, эгоцентричности? Вряд ли это все миф. Но для большинства из нас так и остается загадкой, как страну «правильных форм» и флегматичных привычек можно одновременно рассматривать и как страну, восстающую против обычаев и канонов»50.

В те же годы Г. Николсон в исследовании, специально посвященном английскому юмору, задавал вопрос: «Не является ли английское чувство юмора всего лишь воплощением таких национальных характеристик, как доброта, толерантность, сентиментальность, оптимизм, лень, игривость, ребячество, нелюбовь к крайностям и стремление к умственному и эмоциональному облегчению?»51. Он предлагал прислушаться к мнению иностранцев, особенно тех, кто посвятил изучению Англии годы. В частности, Тэн прав в том, что в английском юморе присутствует «особое сочетание насмешки и важности, что в нем выражены скорее нервные, чем интеллектуальные реакции, что он предполагает надевание неожиданных масок, что он содержит большую долю воображения, что он иногда дегенерирует в буффонаду и ребячество.

Немногие будут отрицать, что любовь к чуши составляет значительный компонент английского юмора»52. Как видим, в приведенных примерах описание свойств национального характера англичан содержит сугубо положительные коннотации. Сочинения такого рода решали две основных задачи: социально-культурную и педагогическую; они конструироNicolson. P. 21.

The Character of England. P. 569.

вали национальную идентичность и воспитывали патриотизм. При этом принципиальных различий в оценках национального характера у британских авторов начала XIX и середины ХХ века нет. Обращение к теме юмора способствовало «раскрытию» лучших качеств национального характера. Убережемся от соблазна назвать недавнюю книгу К. Фокс модифицированным вариантом «патриотического нарратива», приняв ее как часть научного дискурса. И все же, если ей верить, то англичанам чужда «пылкость и помпезная выспренность», которая «бьет через край» у многих наций, когда речь заходит о патриотизме. Она говорит о том, что англичане, как правило, «изумляются легковерности ликующих толп, покупающихся на подобную высокопарную чушь», произносимую, в частности, американскими политиками. Англичане чувствуют неловкость, когда политики произносят «постыдные банальности смехотворно пафосным тоном»53. Подводя итог, отметим высокий уровень оценки юмора как свойства английского характера в сочинениях самих англичан на фоне незначительного внимания к нему в сочинениях путешественников, отводивших больше места «странностям» и «чудачествам». Иностранцы не всегда могли «ухватить» смысл шутки и не всегда принимали форму, в которой она конструировалась. Это позволяет говорить о том, что юмор часто выступает как специфическое средство отделения «своих» от «чужих»; особенности восприятия (или невосприятия) юмора иностранцами зависели, в большой мере, от их принадлежности к иной национальной культуре. Анализ травелогов конца XVIII – первой половины XIX в. показывает, что английский юмор в то время имел свойства и выражался в формах, проявляющихся и в более поздние исторические времена, что говорит о большой доле константности и преемственности в развитии юмора как социокультурного явления.

БИБЛИОГРАФИЯ

Греч Н.И. Путевые письма из Англии, Германии и Франции. СПб.: Типография Н. Греча, 1839.

Ежедневные записки в Лондоне Павла Свиньина. СПб.: Типография Императорского воспитательного дома, 1817.

Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских 1825–1853.

М.: Наука, 1982.

[Жуи] Лондонский пустынник, или описание нравов и обычаев англичан в начале XIX столетия. СПб., 1822.

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Карамзин Н.М. Избранные сочинения. Т. 1. М.-Л.: Художественная литература, 1964.

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М.: Книга, 1987.

Путешествие Г-на Морица по Англии. В письмах. М.: Вольная типография Гария и компании, 1804.

[Симонов] Записки и воспоминания о путешествии по Англии, Франции, Бельгии и Германии в 1842 году. Казань: Университетская типография, 1844.

Соколов А.Б. Английский характер. Немецкий травелог XVIII века в зеркале современной культурной антропологии //Диалог со временем. 2012. № 39. С. 59-78.

Фокс К. Наблюдая за англичанами. Скрытые правила поведения. М.: РИПОЛ классик, 2008.

Шестаков В.П. Английская литература и английский национальный характер. СПб.

Нестор-история, 2010.

Burdon W. Materials For Thinking. V. I. L.: Effingham Wilson, 1820.

The Character of England / Ed. by E. Barker. Oxford: Clarendon Press, 1947.

A Cultural History of Humour. From Antiquity to the Present Day / Ed. by J. Bremmer and H. Roodenburg. N.Y.: Polity Press, 1997.

Nash W. The Language of Humour. Style and Technique in Comic Discourse. L.: Longman, 1985.

Nicolson H. The English Sense of Humour and Other Essays. L.: Constable & Co., 1956.

Ross A. The Language of Humour. L.: Routledge, 1998.

The Works of William Makepeace Thackeray. V. XI. N.Y.: AMS Press, 1968.

Соколов Андрей Борисович – доктор исторических наук, профессор, декан исторического факультета Ярославского государственного педагогического университета им. К.Д. Ушинского; sokolov_1457@mail.ru

ИЗ ИСТОРИИ ХХ ВЕКА

ФРОНТОВАЯ ДРУЖБА В СВИДЕТЕЛЬСТВАХ

КОМБАТАНТОВ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Новый взгляд на историю Великой Отечественной войны связан с возвращением ей «человеческого измерения», а значит с исследованием повседневных практик советского человека в условиях военного времени. В статье на основе частной переписки, дневников и воспоминаний фронтовиков выявлена мотивация к установлению дружеских отношений в их среде, формы, содержание и значение таких коммуникаций.

Ключевые слова: Великая Отечественная война 1941-1945 гг., письма, воспоминания, дневники, комбатанты, фронтовая повседневность, дружба.

Круг дружеских связей комбатанта Великой Отечественной войны мог быть широким или узким, что зависело, прежде всего, от психологических особенностей личности, но, в немалой степени, и от того, каким образом складывались обстоятельства его фронтовой судьбы. Хотя контакты с друзьями, сложившиеся еще в довоенный период и поддерживаемые в годы войны при помощи переписки, тщательно сохранялись и оберегались, на первое место для «человека воюющего» выдвигалась связь особого рода – фронтовая дружба. А.Т. Твардовский в «Василии Теркине» отвел ей высшую ступень символической иерархии: «Свет пройди, – нигде не сыщешь, / Не случалось видеть мне / Дружбы той святей и чище, / Что бывает на войне»1. В рассказах о фронтовой дружбе, являющихся непременной частью автобиографических повествований комбатантов и литературных произведений о Великой Отечественной войне, понятия «дружба», «братство», «товарищество» употребляются как синонимы и исключительно с положительными коннотациями2.

Американский антрополог Лайонел Тайгер и близкие к нему авторы высказываются в пользу того, что феномен мужской солидарности и группирования по гендерному признаку является исторически всеобСтатья подготовлена в рамках проекта РГНФ № 12-01-00127а «Частная жизнь советского человека в условиях военного времени: пространство, границы и механизмы реализации (1941–1945 гг.)».

Твардовский. 2010. С. 66.

Если строго придерживаться дефиниций, то дружба имеет отличия и от братства, предполагающего кровно-родственную близость, и от товарищества, подразумевающего связанность общей принадлежностью и узами групповой солидарности.

щим, имеющим биолого-эволюционные предпосылки3. Выживание и жизненный успех отдельного мужчины и его группы (охотников, воинов) зависели от общей способности мужчин координировать свои усилия в борьбе с общим врагом; групповая солидарность и эмоциональная привязанность мужчин друг к другу и к группе как целому облегчали поддержание жесткой дисциплины, позволяли уменьшить внутригрупповую конкуренцию и порождаемое ею социальное напряжение. Мужскому воинскому товариществу всегда придавалось особое значение.

Что касается непосредственно дружбы, то классик немецкой социологии Фердинанд Тённис считал ее (наряду с родством и соседством) воплощением «общинности». Если на ранних стадиях развития, в патриархальных условиях «общинность» преобладает, то, по мере того как социальные связи становятся все более универсальными, значение «общинных» отношений (в том числе и дружбы) снижается. В отличие от Тённиса, который связывал развитие дружбы с дифференциацией общественной деятельности и социальной структуры, Георг Зиммель выдвигал на первый план дифференциацию самих личностей. По его мнению, в современном обществе возникает психологическая «закрытость» как результат собственного усложнения личности. Индивид с более сложным внутренним миром не может полностью раскрыться кому-либо одному. Поэтому тотальная дружба разделяется на ряд отношений, в каждом из которых раскрывается какая-то отдельная сторона Я (с одним человеком связывает симпатия, с другим – интеллектуальные интересы, с третьим – общий жизненный опыт и т.д.)4.

Обозначенные трансформации повышают индивидуальную избирательность, но одновременно взаимные обязанности друзей становятся менее определенными. В связи с этим возникает ряд проблем: соотношения инструментальных (практических, деловых) и экспрессивных (эмоциональных, аффективных) ценностей и мотивов дружбы; критериев разграничения дружбы и любви; ролевой структуры дружеских отношений (являются они добровольными или обязательными, равными или неравными и т.д.). Указанные проблемы актуальны и для избранной темы, так как «язык» фронтовой дружбы и сами формы дружеских отношений комбатантов Великой Отечественной войны чрезвычайно многообразны.

Документы личного происхождения (частная переписка, дневники, воспоминания, стихи фронтовиков), интервью с участниками войны 1941– 1945 гг. – уникальная основа для проникновения в суть этого феномена.

Что касается научных разработок на данную тему, то их немного;

фронтовая дружба обычно попадает в поле зрения исследователей психологии и быта комбатантов, но как-то вскользь, преимущественно, благодаря сюжетам, иллюстрирующим характерные для военной повседневности ситуации, практики взаимопомощи в армейской среде5. А. Людтке, обративший внимание на принципы воинского товарищества в связи с постановкой проблемы «войны как работы», выяснил, что ряд исследователей подразумевает под таковым сотрудничество в небольших подразделениях (группах) для выполнения боевых задач, однако, если опираться на мнение Т. Кюне, этот тип взаимоотношений все же относится к «иным формам доверия». «Солдаты испытывают особое “безликое” доверие, вырабатываемое и воспроизводимое в небольших группах (подразделениях), в рамках которых они воюют, а фактически и живут». Поддерживая точку зрения Кюне, Людтке считает такой род отношений товарищей по службе чрезвычайно значимым. Во-первых, он имел решающее значение в борьбе с физическими и психологическими трудностями фронтовой жизни. Во-вторых, взаимоотношения, основанные на доверии, позволяли военнослужащим обходить военную иерархию с ее строгими дисциплинарными предписаниями. «Именно важность взаимопомощи в бою и осознание необходимости сохранить доверие сбивало волны агрессивности, возникавшие в процессе общения командиров с подчиненными, а также рядовых солдат между собой», – заключает Лютке6.

Близкие отношения, основанные на взаимном доверии, привязанности, общности интересов (а именно такова суть дружбы) построить в армейском коллективе в условиях войны было одновременно и просто, и сложно. Осложнения возникали тем быстрее и чаще, чем тяжелее была обстановка, в которой приходилось жить и работать военнослужащим.

Невозможность дружбы в «нечеловеческих условиях» ощутили многие из тех, кто вступил в войну в юном возрасте, с запасом романтических иллюзий. Для восемнадцатилетнего москвича В.Г. Кагарлицкого разочарование наступило на второй неделе войны на окопных работах в Смоленской области, где из-за отупляющей работы и отсутствия нормального питания «некоторые сошлись, а некоторые стали друг другу зверями»7.

Из дневников и воспоминаний известно, что суровые условия жизни в военных училищах обостряли потребность в дружеской поддержке, однако во многих случаях она оставалась неудовлетворенной. Данное проСм. например: Момотова., Петров. 2005. С. 113–115.

Людтке. 2010. С. 230–231.

«Сохрани мои письма…». Вып. 2. С. 41.

тиворечие зафиксировали, в частности, дневниковые записи В.П. Киселева, курсанта Ленинградского артиллерийско-технического училища, в эвакуации располагавшегося в Ижевске: «Когда люди попадают в трудные условия, вместе переносят тяготы жизни, тогда дружба, товарищеская помощь и ободрение друг друга являются лучшим бальзамом.

В училище в своей среде ничего подобного я, к сожалению, не вижу.

Особенно неприятно наблюдать сцены за столом: рвут друг у друга куски, которые кажутся покрупнее, обделяют друг друга, стараются незаметно кинуть взгляд в чужую тарелку, и всем кажется, что у того-то больше супу, гуще он, и каждый почти кричит, чтобы не остаться голодным, и сам иногда кричишь». Данная ситуация разрешения не имела, так как существование курсантов продолжало оставаться на уровне выживания, и спустя месяц Киселев цитировал лермонтовское «и скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды». И продолжал:

«…Редко можно найти здесь дружбу в настоящем значении этого слова, еще есть что-то похожее на людей, но только до тех пор, пока они не в столовой. А уж тут и сказывается звериная сущность наша. Сколько примеров! Тысячи! Говорят (я верю этому), люди бывают и в более трудных условиях, а между ними – дружба, спайка, которая держит их и ободряет…»8. Причин, способствовавших тому, что курсанты мечтали покинуть училища и отправиться на фронт, было немало. Поиск «настоящих» человеческих отношений занимал среди них не последнее место.

Трудности налаживания дружеских взаимоотношений внутри воинских коллективов определялись, в том числе, разнородностью контингента, который попадал в армию с волнами мобилизации. Москвич Л. Рабичев, записавшийся добровольцем осенью 1941 г. в Уфе (где находился в эвакуации), ощутил эту разнородность во время 115-километрового марша к Бирскому военному училищу. «Колонна наша состояла из ребят, окончивших десятилетку или один-два курса института. По документам все были равны, а по существу – москвичи, ленинградцы, киевляне, одесситы по своему развитию намного превосходили ребят из башкирских и татарских деревень. Они плохо говорили по-русски, держались обособленно и по вечерам пели под гармошку свои грустные монотонные песни.

Соображали они тоже не очень». По окончании училища Рабичев попал на Центральный фронт и как командир взвода получил под свое начало 46 военнослужащих, состав которых был примечателен. Половину представляли люди среднего возраста, с военным опытом (8 человек получили его еще во время советско-финской войны), ранениями, медалями. Другая Общество и власть… С. 1007, 1008.

половина – молодые люди 18-20 лет, «пороха не нюхали», попали в резерв из тюрем и лагерей (осужденные за мелкое хулиганство и воровство). Всех предстояло за короткий срок сделать связистами. В 1943 г. в армии, по воспоминаниям Рабичева, царило «то невыдуманное чувство локтя и солдатской взаимопомощи», которое было основано на уверенности в конечной победе и являлось важным фактором сплочения военнослужащих. Спустя шестьдесят лет после войны Рабичев признавался, что, «невзирая на различия образования, семейного воспитания и духовного опыта», воспринимал своих подчиненных как друзей и, «в какой-то мере, как офицер – как своих детей»9. Однако негативные стороны попавшей в его взвод молодежи – «в основном, храбрых, способных на неординарные решения бойцов» – открылись в 1945 г. в Восточной Пруссии при взаимодействии с гражданским населением, в трофейных компаниях.

Военнослужащие с высоким уровнем образования, горожане (особенно – в нескольких поколениях) оказывались в меньшинстве, буквально растворялись среди основного контингента красноармейцев – выходцев из деревни, не отличавшихся большой грамотностью. Е.С. Сенявская отмечает «почти поголовный по происхождению рабоче-крестьянский характер армии», явившийся следствием жесткого социального отбора и массовых репрессий довоенного периода10. Соответственно, возможности для удовлетворительных дружеских контактов у этого меньшинства были изначально сужены. Первыми впечатлениями 19-летнего Л. Андреева о сослуживцах были такие: «Народ простой: деревенские, одноликие…»11.

В том же духе описывает товарищей, с которыми провел на передовой не один месяц, гвардии старшина В.В. Сырцылин: «Темнота деревенская, многие совсем неграмотные»12. При таких условиях контакты довольно часто складывались по линии «донор – реципиенты»; более образованные, начитанные рассказывали, разъясняли, в общем, вольно или невольно, расширяли кругозор тех, кому знаний недоставало. Это касалось самых разных областей: истории, литературы, географии, иностранных языков, политики. С другой стороны, рабочее или крестьянское происхождение закладывало иные навыки, которые также активно перенимались (к примеру, освоение плотницкого дела при постройке блиндажей происходило под руководством профессионалов, которые легко обнаруживались в воинском коллективе). Взаимные интересы обычно перекрещивались в разговорах на досуге, что с некоторой иронией описывает военный Рабичев. 2008. С. 69, 96.

Герои терпения… 2010. С. 100.

переводчик В. Раскин: «Сидим в землянке, разговариваем о войне и мире, девчатах, пушках, способах приготовления гречневой каши, первом законе Ньютона, ну и разумеется, поем “Синий платочек”». В другом письме Раскин выскажется яснее: «…Хочется чего-то повкуснее: сопромата, диалектики, хороших стихов»13.

На самом деле, беседы и дискуссии, продолжавшиеся далеко за полночь, не обязательно выявляли точки соприкосновения, иногда, напротив, – принципиальные разногласия, которые были препятствием к дружескому единению. Сырцылин, который активно участвовал в подобных спорах («о логике и смысле в жизни, о влиянии гипнотизма на человека, о религии» и многом другом), неоднократно терпел фиаско в своих попытках переубедить сослуживцев, уверенных в том, что «все жены изменницы и вообще они причина всех бедствий»14. Раскин делился в письме к хорошей знакомой сходным сюжетом из фронтовой жизни: «У нас нередко бывают споры о женщинах, ворах, дисциплине. Я всегда оказываюсь в абсолютном меньшинстве. Приходится опровергать взгляды ледникового периода. Где только эти мамонты были в мирное время? И ведь упираются, доказывают: “Ты жизни не знаешь”»15.

Возможности диалога существенно сокращались из-за «трехэтажной словесности», которая была неприемлема для части военнослужащих. Эти люди, даже притерпевшись к мату как постоянному фону фронтовой жизни, держались отстраненно от изъяснявшихся таким образом. «…Когда-то мне снова придется провести часок-другой в разговоре без мата! – грустил В. Раскин, между прочим, захвативший с собой на фронт «Историю Рима». – Он уже перестает быть бранью: “Выхожу из леса так растак перетак, а навстречу идет Х так его растак и вот этак”.

А с этим Х спать под одной шинелью и делиться последним куском хлеба. Что поделаешь – война…». Раскин, сетовавший на то, что далеко не каждый из сослуживцев включает «в культуру» утреннее умывание, упорно искал на фронте друзей «своего круга». Находил тех, с кем «можно поговорить по-человечески», преимущественно, среди юристов и офицеров тяжелой артиллерии16. На трудности этого же порядка жаловался младший лейтенант, политрук роты М. Львович: «Я пока остался человеком, а человек, по Аристотелю, животное общественное; ищу общества на стороне, ибо здесь его не нахожу… Нужны люди, понимающие тебя, а со многими, с кем я пребываю, не могу найти общих точек РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1400. Л. 74, 50об.

Герои терпения… С. 92, 100.

РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1400. Л. 32об.

соприкосновения взглядов»17. Впрочем, со временем реакция на грубую речь и недостаток культуры смягчалась, что было связано с интеграцией в сообщество комбатантов. Рядовой В. Цоглин отстаивал ценности этой общности в письме к сестре-москвичке, ополчившейся на жаргон, приобретенный братом. «Если бы ты знала фронтовых людей. Особенно гвардию. Ты бы не писала: “Мальчишечный, уличный жаргон к тебе не идет”. А трехэтажный мат с перебором ко мне идет? Без него жить нельзя, как без воды. Хотя это и считается у вас там хулиганством. Философия фронтовая коренным образом от вашей отличается»18.

Коммуникативные барьеры преодолевались силой того, что можно назвать «общностью участи»: от совместного проживания, типичных выполняемых обязанностей, повседневных проблем и основных рисков до разделяемого всеми (а фактически – разделенного на всех) «солдатского фатализма». Так, постоянное ожидание военнослужащими писем из дома и несинхронность в их получении приводили к тому, что повсеместно распространилась практика коллективного чтения переписки (т.е.

приватная информация становилась, в той или иной степени, общедоступной, делая личность адресата-сослуживца прозрачнее). Но главное, на фронте с большой частотой возникали сложные, опасные для жизни ситуации, которые стремительно и однозначно проявляли человеческие качества, а, значит, выбор соответствующего определенным запросам/притязаниям товарища был, в каком-то смысле, облегчен, и даже, в отдельных случаях, претендовал на безошибочность. «[Я] с ним был всегда в дружбе как смелый с смелым…» – обозначал критерий своих отношений с однополчанином М.Т. Виталюев19.

В воспоминаниях рядового взвода разведки Л.Л. Вегера, высказывается мнение, что условия для возникновения дружбы в пехоте были наихудшими. «Война так быстро тасовала нас, что мы не успевали узнать друг друга. После каждой атаки в батальоне почти поголовно выбивало рядовой состав. Фронтовая дружба, о которой часто пишут, возникала в более стабильных частях: авиации, артиллерии и других»20. Тем не менее, дружеские связи развивались и в такой неблагоприятной обстановке, о чем свидетельствует письмо радиста Р.С. Гражданинова, после ранения вынужденно сменившего часть: «…Товарищи такие же, как и везде, неделю побудешь и, как братья». Вернувшийся в строй после выхода из окружения под Оршей политрук К.А. Зайцев предполагал: «…В бою тоАрхив научно-просветительного центра «Холокост». Ф. 9. Оп. 2. Д. 118. Л. 17.

варищи найдутся быстро, знакомство здесь полевое, боевое знакомство»21. «На фронте вообще быстро люди знакомятся и делаются друзьями на всю жизнь», – гласит запись из дневника артиллериста В.П. Киселева, в свое время отчаявшегося найти друга в военном училище22.

Так кто же такой был он – фронтовой друг? Судя по дневнику фотокорреспондента фронтовой газеты Е.С. Бялого, это был «партнер по песням, собеседник, с которым чаще и больше всех приходится беседовать, и даже спать вместе»23. Сходные признаки, подтверждающие сокращение дистанции, особую близость, называл в письме жене сержант И.Н. Исаев:

«Спим с ним вместе, как с тобой, и делим все пополам, один без другого ни на шаг…»24. Из рассказа ополченца С.И. Лурье сыну, о дружбе позволяла говорить «еда из общего котелка» и решение общих бытовых проблем. Представляя боевого товарища («снайпера и даровитого архитектора») компании своих «старых» друзей из числа московских студентов, Е.И. Хаевский перечислял наиболее востребованные во фронтовой обстановке качества и умения: «Сей муж – мой напарник, мой друг. С ним делим печали, радости, веселье и хлеб, картошку и водку, поем веселые разухабистые песни, грустные украинские и русские напевы. Мерзнем в снегах, потеем на лыжах, стреляем и выпускаем боевые листы»25.

Дружба часто завязывалась между сверстниками. «Мы оба одногодцы, и наши характеры, взгляды и рассуждения почти всегда одинаковы» (из письма Е.С. Юкиша). Она могла иметь очень теплый, интимный характер. Юкиш, переписывавшийся с женой своего однополчанина А.Ф. Колосова, обрисовал именно такой тип взаимоотношений: «Представьте себе, Зина, что мы так один за другим смотрим и один об одном беспокоимся, как мать о своем ребенке. Если он идет выполнять какую-нибудь задачу, где грозит жизнью, я очень волнуюсь. Вот сейчас 23 часа. Леня выполняет поставленную перед ними задачу. И задачу, во время которой можно очень расплатиться с жизнью. Я сижу в землянке и все время думаю о нем. Леня со мной делится всем. Мы делим и радость, и горе». Война лишила Юкиша семьи, и Колосов, абсолютно доверяя другу, в целях моральной поддержки содействовал переписке между ним и своей женой. Они даже шутили на эту тему, «что Зинаида (Вы) как бы ничего не задумала с Юкишом (со мной)»26.

РГАСПИ, Ф. М-33. Оп. 1. Д. 15. Л. 31; Д. 152. Л. 4.

Общество и власть… С. 1014.

«Сохрани мои письма…» Вып. 1. С. 61.

«Сохрани мои письма…» Вып. 1. С. 86; Вып. 2. С. 101.

«Я пока жив…» С. 285–286.

Известно, что взаимное тяготение естественным образом возникало между земляками, людьми одной национальности. Есть также свидетельства об особом уважении и притяжении к людям с героическим боевым опытом. В.Г. Кульневич вспоминал, какую потрясающую атмосферу привнесли в его артполк герои Сталинграда. «Сталинградцы – это действительно особые люди! Много раз я думал и думаю сейчас, что мне просто повезло, что попал я в их среду, что в их рядах прошел самый трудный участок своего жизненного пути»27.

Довольно часто фронтовым другом становился более опытный или более практичный человек. Рядом с таким шансы выжить возрастали, а это имело для комбатанта первостепенное значение. Воспоминания офицера-пехотинца А.З. Лебединцева сохранили один из множества подобных примеров. Во время марша, шагая в строю, он познакомился со старшим лейтенантом Афанасием Ивановичем Ельниковым. Оказалось, что оба были родом из Ставропольского края. «Протянув руку, он сказал: “Будем дружить”. Далее предупредил, чтобы я держался ближе к нему». Пользу от такого товарищества Лебединцев ощущал на протяжении месяца, который и продолжались их отношения. Во время остановок новый друг организовывал приличное жилье (а Лебединцеву поручал охранять его от посягательств конкурентов), доставал продукты и спиртное, проворачивал махинации с сухим пайком и меновые операции. «Так началась наша дружба, – вспоминал Лебединцев. – Он всегда являлся добытчиком, а я всего лишь хранителем. С такими людьми было удобно дружить, полагаясь на их контактность с местным населением»28. Когда распределение по разным армиям Закавказского фронта развело друзей, Ельников беспокоился, что Лебединцев «сгинет» без его опеки.

Сотрудничество и взаимопомощь как ведущие мотивы товарищества фронтовиков подтверждают и интервью с ними, причем, как правило, акцентируется актуальность такого рода связей для конкретного рода войск. Владимир Ильич Бирюков (1923 г.р., артиллерист) рассказывает:

«У нас индивидуализма там не было, потому что в расчете у каждого свои обязанности. Друг без друга… пушка не может стрелять. Один ктото не выполняет свои обязанности… ну и все. Поэтому эта общая ответственность и обязанность, она давала то, что никаких претензий друг к другу уже не было». Правда, Бирюков уточняет, что складывавшиеся на такой основе связи правильнее называть «добрыми отношениями»29. ГеОт солдата до генерала… 2008. С. 193.

Лебединцев, Мухин. 2006. С. 122–128.

Интервью с Владимиром Ильичем Бирюковым… рой Советского Союза Николай Павлович Жуган (1917 г.р., летчик), кратко резюмирует: «Все были дружные. Вся эскадрилья». А про лучшего друга, сбитого на его глазах в одном из воздушных боев, рассказывает, что близко сошлись, потому что одновременно попали во вновь созданный после переформирования авиационный полк, кроме того, были одного возраста и одной национальности – украинцы30.

На вопросы о дружбе на передовой наиболее подробно и емко ответил Олег Васильевич Бредихин (1925 г.р., разведчик). Фрагмент из интервью с ним заслуживает особого внимания.

Интервьюер: «У Вас сложились на фронте дружеские отношения?»

Олег Васильевич: «А там даже без этого нельзя. Обязательно должен быть напарник у тебя. Особенно во взводе разведки. Мы вместе едим. Вместе спим».

Интервьюер: «А если не будет такого человека?»

Олег Васильевич: «А если не будет? Ну, нельзя по-другому. Вот, допустим, глубокая осень, зима. Хорошо, если мы где-то там хату разбитую нашли, или блиндаж, или где-то устроились. А если лес или просто поле, и надо ночевать. Как ночевать? Обязательно вдвоем. Вот смотрите. У меня есть шинель, у него есть шинель. У меня есть плащпалатка, у него есть плащ-палатка. Мы из этих двух плащ-палаток можем сделать палатку. А можем и не делать. Можем одну шинель расстелить, одну плащ-палатку расстелить. Вперед плащ-палатку, потом шинель. Потом мы легли, а нас укрыли сверху другой шинелью, и еще укрыли плащ-палаткой. От сырости. А если я один, у меня уже ничего этого не получается»

Интервьюер: «То есть это сотрудничество?»

Олег Васильевич: «Сотрудничество. Да. Напарник. В разведке должен у тебя быть хороший друг-напарник. Вот когда меня на Украине под селением Показное Запорожской области при артиллерийском налете завалило в траншее, что меня совсем не было видно, что, говорят, только кусок ноги торчал. А вперед-вперед, наступление шло. Мой напарник Андрей Кузьминов хотел меня вытаскивать, а ему командир взвода тогда не разрешил: “Вперед!” Вот они дошли до определенного [места], и в сумерках там остановились. И он вернулся назад, и меня потихоньку вытащил. А я живой оказался».

Интервьюер: «А если бы он не вернулся?»

Олег Васильевич: «А я бы там и остался. Да, он вытащил меня. Я был без сознания, но живой. И он нашел санитара. И они приехали на Интервью с Николаем Павловичем Жуганом… подводе, погрузили меня и отвезли в санроту. И вот я перед Вами. Если б не было товарища, ничего б не было этого. Я ему за это подарок, значит, потом сделал»31.

Единственным военным другом признает в своих воспоминаниях Н.Н. Никулин «лейтенанта Лешу», оказавшего ему, не приспособленному к фронтовому быту новобранцу, жизненно важную поддержку. «Мы познакомились еще в 1941 году. Я только что прибыл на фронт – с пополнением из блокадного Ленинграда, был дистрофиком и охвачен тяжелым унынием. Надо было воевать и работать, а я с трудом передвигал ноги. Лейтенант Леша, в противоположность всем остальным, проявил ко мне сочувствие, оберегал меня, как мог, даже приносил мне кусочки хлеба с маслом из своего дополнительного пайка. В те времена офицерам был положен спецпаек – масло, консервы, печенье. Обычно офицеры пожирали все это где-то в одиночестве, тайком от солдат. Не таков был лейтенант Леша. Сам дистрофик, тоже недавно из блокадного Ленинграда, он обладал замечательной силой духа и стремлением помочь ближнему». Об Алексее Никулин помнил, что был он инженером, любил книги и музыку. В темной землянке они читали друг другу стихи, беседовали, и это «помогало отключиться от смертного ужаса войны, от голода, холода, жестокости…». Поразительно, что последняя их встреча произошла спустя два года, и всего за несколько часов до смерти «лейтенанта Леши». Его, раненого в живот под польским городом Ченстохов, привезли в медсанроту, где лечился и Никулин. Обомлев, Никулин успел только поцеловать его и сказать несколько ободряющих слов. К утру Алексей, не пережив операции, умер. Никулин написал в мемуарах, что, повидав много смертей, эту утрату забыть не мог никогда32.

Именно к друзьям обращались с «последней» просьбой – сообщить родным о гибели, если так случится. Им оставляли дорогие вещи, которые у фронтовиков были буквально единичны (очки, нож, книгу).

Младший лейтенант Ю.Я. Зильберман, служивший в редакции армейской газеты «Ворошиловский залп», писал брату о такой памятной вещи:

«…В последнем бою Алексей погиб. Автоматная очередь прошила его грудь наискосок. Трубку он завещал мне, и сейчас, сидя за письмом, я курю ее»33. Нередки случаи, когда фронтовые друзья старались помочь родственникам погибших, высылая им вещи, деньги, ходатайствуя об установлении пенсий детям, просто поддерживая письменное общение.

Интервью с Олегом Васильевичем Бредихиным… Никулин. 2008. С. 163–164.

«Сохрани мои письма…». Вып. 1. С. 77.

Несмотря на жесткую армейскую иерархию, тяготы войны порой стирали различия командиров и подчиненных. Эта тенденция просматривается в сообщениях о гибели фронтовиков, которые писались неофициально. «…Он был моим адъютантом, – сообщал сестре своего товарища майор В. Ребколо. – Мы сроднились друг с другом, мало того – полюбили друг друга, как родные братья, несмотря на то, что я офицер, командир части, а он всего-навсего подчиненный». А. Савицкий так характеризовал отношения со своим командиром А. Фурманом, когда пытался поддержать его отца, потерявшего связь с сыном: «Он был командиром взвода, а я у него во взводе командиром отделения. Наши отношения перешагнули рамки подчиненности. Особенно они улучшились по прибытии на фронт.

На фронте с Александром мы находились все время вместе. Во-первых, по долгу службы, а во-вторых, Александр меня от себя не отпускал, да мне не было никакой необходимости от него уходить»34.

В.И. Бирюков, служивший рядовым в артиллерийском взводе, поделился размышлениями о том, что война, в известной степени, упростила взаимоотношения между чинами. «…Потому что и командира могли убить, и рядового. В смысле, команд, приказов – тут беспрекословно. А в смысле бытовых отношений… не было такого, [чтоб] “Разрешите обратиться…”». Из личного опыта Бирюков привел случай товарищеских отношений с лейтенантом Горбенко – начпродом дивизиона. Считает, что сближение произошло на интеллектуальной почве, поскольку он сам окончил педучилище и два курса физико-математического факультета Ростовского университета. «…Со мной можно было поговорить на более широкие темы. Потому что все-таки я газеты читал. И, потом, я же изучал марксизм-ленинизм. И, как говорится, университетские программы».

С другой стороны, вспоминает, что эта дружба приносила ему определенные выгоды; за разговорами с Горбенко («храбрым человеком», которому «боевым командиром быть, а не начпродом, но вот, интендантское окончил…») на долю Бирюкова перепадали конфеты, спирт, папиросы35.

Впрочем, стратегия отношений командира с подчиненными могла быть иной, практически не оставлявшей шансов на возникновение дружбы. Гвардии лейтенант, командир танка И.С. Украинцев, находясь в состоянии глубокой депрессии, излагал любимой девушке свою позицию по этому поводу: «Ведь здесь нет ни одного человека, с кем мог бы я поделиться, перед кем мог бы излить свою желчь. Кроме того, я и не ищу друзей, так как здесь существуют начальники и подчиненные, поэтому я Письма из войны… 2010. С. 133; «Сохрани мои письма…» Вып. 1. С. 39.

Интервью с В.И. Бирюковым.

заключил себя в определенные рамки, облекся в формальную личину офицера-службиста, для которого существует приказ и беспрекословное выполнение его»36. В свою очередь, подчиненные тоже могли проявлять недружелюбный настрой по отношению к начальству. Строки из письма военнослужащей Г. Ярцевой к брату делают прозрачными противоречия, свойственные коммуникациям в армейской среде. «Ты можешь меня понять, если переживал чувство унижения, оскорбления своего “я”, своего достоинства. Я, боец, выполняю все приказания каких-то сержантиков, людей, которые никоим образом в мирное время не могли даже быть знакомыми со мной. А здесь я выполняю то, что мне прикажут»37.

Как становится ясно из фронтовых писем, дневников, воспоминаний, препятствием для дружеских отношений между подчиненными и командирами становились офицерские привилегии (дополнительный паек, доступ к трофеям и др.), меньшая загруженность тяжелой повседневной работой (рядовые строили землянки и блиндажи не только для себя, но, в первую очередь, для командного состава), возможность обеспечить себе более комфортные и безопасные условия жизни. Источники свидетельствуют, что комсостав нередко демонстрировал грубость и истеричность, равнодушие к нуждам и настроению подчиненных, отчуждение от них. А.П. Соловьев, служивший в дивизионной газете, оставил запись в дневнике на эту тему: «Очень и очень плохо, что командиры наши не знают людей. Формы отношений между людьми в армии чересчур формальны. И эта формальность, при командирах, которые плохо знают свои кадры, по-моему вредно влияет на дело войны»38. А Львович, столкнувшийся с тем, что офицеры не захотели праздновать новогодний праздник вместе со своими солдатами, сокрушался: «Ведь обидно, что, будучи по происхождению, безусловно, из демоса, плебейства, они где-то нахватались патрицианских, аристократических взглядов, манер…»39.

Нельзя сбрасывать со счетов и то, что дружеские отношения военнослужащих строились в обстановке социального контроля, типичной для армии. Так, А. Людке отмечает, что в исследованиях Т. Кюне на тему «боевого товарищества» отсутствует упоминание «неприятной стороны общения, включая социальный контроль и социальное давление», а ведь именно эти черты характерны для взаимоотношений в небольших группах работников в промышленности и солдат в армии40. Рассматривая неРГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1208. Л. 49.

Страницы скорби и любви… 2010. С. 22.

Архив НПЦ «Холокост». Ф. 9. Оп. 2. Д. 118. Л. 20.

посредственно ситуацию в Красной армии, следует учитывать дополнительные «отягчающие» обстоятельства, связанные со спецификой политического режима, установившегося в стране. Речь о том, что взаимный надзор был элементом незаметного, но разделяемого всеми фона советской власти. Опираясь на работы канонизированного теоретика советской педагогики 1930-х гг. А.С. Макаренко (а они не потеряли значения и в последующие десятилетия), О.В. Хархордин подчеркивает, что советское общество постоянно пыталось создать дискурсивную пару «коллектив – личность» и привилегировать в ней коллектив41. Коллектив, согласно определению Макаренко, выступал «контактной совокупностью, основанной на социалистическом принципе объединения». Биологический термин «органы коллектива», который он употреблял в своих работах, подразумевал, что коллектив – это «живой социальный организм», который связан воедино не отношениями любви, дружбы или соседства, а тем, что Макаренко называет отношениями «ответственной зависимости»42. И хотя, как замечено, коллективная жизнь не включала в себя дружескую составляющую, немаловажно, что любые взаимодействия, в том числе дружеские, протекали в контексте обозначенного «ответственного» коллективного существования. Такая конфигурация выглядела для советского человека естественно; она твердо закрепилась в практиках поведения населения еще в предвоенные годы.

Сталинизм нес в общественную психологию армии атмосферу нетерпимости, вражды, подозрительности и страха43. Нередким явлением фронтовой жизни были доносы. Раздвоенная мораль сеяла сомнения даже в тех, кто шел в атаку рядом. Поэтому к сообществу, в котором предстояло жить и работать, обычно внимательно присматривались. Е.С. Бялый зафиксировал начальную стадию этого процесса в своем дневнике: «Путь показал лицо коллектива, в котором мне предстоит находиться. Вырисовываются контуры индивидуумов, составляющих этот коллектив». Далее, спустя несколько дней, делал уже более конкретные выводы: «Очень хочется побеседовать. Проанализировать вдвоем. Не расскажу, с кем чувствую пристрастность ответов, советов и указаний. Сдержан»44.

Дружеские связи между мужчинами и женщинами, складывавшиеся в условиях фронта, заслуживают особого внимания. Характер этих отношений расшифровать не всегда просто, причем не только исследователям, но порой и их непосредственным участникам. Дело в том, что смеХархордин. 2002. С. 15–16.

Сенявская. 1995. С. 74.

«Сохрани мои письма…». Вып. 1. С. 62–63.

шение понятий «дружба» и «любовь», утвердившееся в риторике предвоенного десятилетия (примеры легко найти в лирической поэзии, песнях, газетной публицистике), создавало специфическую почву для налаживания взаимопонимания между полами. Слова «дружба», «друг», «дружище», активно используемые фронтовиками и фронтовичками в частной переписке для описания своих отношений с противоположным полом (из числа военнослужащих или гражданского населения), очевидно, не обязательно свидетельствуют о взаимоотношениях товарищества. О многом говорит, к примеру, отрывок из письма военнослужащей Е. Охрименко, отправленного из Германии в Башкирию в феврале 1945 г.: «Милая мамочка, сообщаю, что я еще жива и здорова, живу хорошо, нахожусь в боевых условиях. Мамочка, не беспокойся за меня, для меня сейчас все хороши мальчики, потому что и я для них хороша. Я каждую минуточку вырываю для того, чтоб им помочь, постирать, полатать, а главное, что держу себя очень скромно, а потому меня зовут все ребята любимчиком. Правда, мамуся, есть много ребят хороших и каждый уговаривает дружить, но нет, мамуся, держусь и дружу только, как с товарищами и люблю, как братьев, а они меня, как сестру. А в армии, если дружить, то через неделю и замуж выйдешь»45.

Еще более показательна, в этом смысле, история фронтовой дружбы, которую можно восстановить по десяткам писем санинструктора Анны Сологуб. Их адресат – боевой товарищ Анны Лев Теплов, который и передал переписку в РГАСПИ в 1980 г. Из писем девушки следует, что на фронте между ней и Львом (комсоргом роты) завязалась дружба, длившаяся, однако, недолго, так как Анна, раненная в 1943 г. под Сталинградом, оказалась в саратовском госпитале. Оттуда (и позже – снова с фронта) она отправила Льву множество писем, посвященных единственной теме – их дружбе. «…Что сблизило нас с тобой? – размышляла Анна. – Я не знаю. Ты сейчас мне самый дорогой человек. Я часто о тебе думаю. А почему? Не знаю. Мы были с тобой друзьями, делили кусочек сухаря пополам, пели вместе песни, спорили на комсомольском собрании и часто берегли друг друга. Я этого никогда не забуду. Мы не объяснялись с тобой в любви как другие, но наша дружба стала всего дороже и больше, чем любовь!». Поскольку Лев не только практически игнорировал переписку, но и отрицал факт самой дружбы, девушка упрекала его: «Ты не хочешь моей дружбы простой солдатской. Мы ведь дружили с тобой, а не крутили». Умоляла: «Родной, не порывай со мной связи…». Объясняла: «Пойми, я люблю тебя как солдата, как борца».

Призывала писать, напоминая и о том, что он – фронтовик, коммунист.

Вероятно, такой порыв со стороны Анны объясняется и романтичностью натуры, и отсутствием в ее фронтовой жизни более сильной эмоциональной привязанности. Девушка осознала это уже на исходе войны, и написала Льву: «Ты взрослый человек и должен понять меня. Четвертый год на фронте, а нет товарища – друга. Я хочу, чтоб он был с чистой душой, как я, а этого нет, или я этого не понимаю в людях. Я ведь тоже человек, имею свои слабости и нуждаюсь в поддержке. Но просить о поддержке? Никогда. Уж как-нибудь обойдусь своими силами»46.

Реалии фронтовой жизни (сходство в одежде между мужчинами и женщинами; практически одинаковый суровый быт; риски и опасности, нивелировавшие половые различия) подпитывали восприятие женщины, находившейся рядом, исключительно как «друга». Но поскольку это было отнюдь не очевидно для людей, находившихся в иных условиях, то отсюда возникали проблемные ситуации. Одна из них связана с письмом В.В. Сырцылина, где он описывал жене свои отношения с санинструктором батальона (причем совершенно не сомневался в положительной реакции адресата на этот рассказ): «…Когда я замерзал и меня клонило уже ко сну и не было сил подняться, она подползала под градом пуль ко мне и своим дыханием отогревала мне окоченевшие пальцы и лицо. Когда я однажды вернулся мокрый из разведки, с разорванным полушубком (а была метель и мороз не меньше 30 градусов), она сняла свой и надела его на меня, сама оказавшись в джемпере и плаще в сугробе снега. В минуты затишья боя мы спали вдвоем в волчьей яме или воронке от снаряда, постелив палатку и мой полушубок и укрывшись ее полушубком». Когда Сырцылин пытался объяснить жене, ревновавшей его к боевым подругам, что такое для него Родина, то включал в это понятие и друзей, обретенных на дорогах войны. «…За Родину! А что такое – Родина? Родина – это семья, т.е. ты и дочурка. Это – родная дедовская земля, это мои труды, РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 318. Л. 6об., 25, 9об., 17об., 39об. Известно, что А.М. Сологуб и Л.Н. Теплов состояли в переписке до 1980 г. (когда более 70 писем из нее были переданы в архив), жили в разных городах, но изредка встречались, были в курсе всех значимых событий личной жизни друг друга. В 1977 г. Анна Михайловна писала овдовевшему другу: «…По-видимому, у нас с тобой судьбы одинаковые. Я не знаю большего горя как одиночество. Вот уже 8 лет как я вдова. Мой сын уже вырос, кончает 10 класс. Он веселый, заставляет меня всегда плясать, когда приходит от тебя письмо. А затем мы садимся и читаем твое письмо. Он тебя очень уважает и называет тебя Лев Николаевич – мамин фронтовой друг. Что касается наших с тобой отношений. Вот уже 35 лет как мы знаем и ценим друг друга. Нам надо встретиться и решить свою судьбу. За нас этот вопрос никто решать не будет…» (РГАСПИ. Ф. М-33. Оп. 1. Д. 318. Л. 91об., 92об.).

моя воля и созидательное творчество за 13 лет самостоятельной жизни;

это – мои старые друзья, это – мои товарищи по окопу и оружию, это – те девушки, которые спасли мне жизнь, девушки, которые в одиночестве стали моими сестрами, женами, матерями…»47.

Дружеское сближение с женщинами-медработниками было, в известном смысле, предопределено. Находясь на грани жизни и смерти, раненые особенно нуждались в поддержке и участии, были в высшей степени эмоционально открыты. Если удавалось выжить, многие не только испытывали благодарность к врачам и сестрам, но и старались не прерывать с ними отношения. В Архиве Научно-просветительного Центра «Холокост» сохранились письма «сестрице Фриам» (так называли медсестру Фриму Кривицкую раненые) от пятнадцати корреспондентов – бывших пациентов полевого госпиталя № 587, где она служила с ноября 1941 г. Девушка проявляла участие к судьбе военнослужащих не только в госпитале. Однажды обратилась с просьбой к матери: «Под Москвой лежит мой раненый, у него ампутирована нога. По его письмам я поняла, что мальчик немного скучает. Белочка, сделай для меня приятное, съезди к нему и, если можешь, отвези ему что-нибудь вкусное. Это для меня будет большой радостью. Ты представь, что это для меня. Ладно?!»48. Когда у Кривицкой начали отбирать переписку с бойцами «для отчета госпиталя», девушка решила переправлять ее домой.

Письма и дневниковые записи советских военнослужащих оставляют впечатление, что конец войны подверг фронтовую дружбу серьезным испытаниям. Именно в этот период некоторые красноармейцы почувствовали зыбкость сложившихся за время войны отношений, что, вероятно, было связано с общим эмоциональным истощением людей, резким повышением «котировок» жизни в финале войны и напряженным ожиданием возвращения к иному, мирному порядку существования.

Еще одним фактором, негативно отразившимся на дружеских связях, была трофейная лихорадка 1945 года. Из-за суеты с трофеями, считает Леонид Рабичев, расстроилась его дружба со старшим лейтенантом Алексеем Тарасовым, с которым был «целый год один ординарец на двоих, один на двоих блиндаж». С Тарасовым (кандидатом технических наук, артистом, любителем поэзии) можно было говорить обо всем – «все о себе, все о стране, все об искусстве, жить друг без друга не могли», однако в Восточной Пруссии, с назначением его командиром роты, дружбе пришел конец. Сойдясь с презираемым раньше интендантом, Архив НПЦ «Холокост». Ф. 9. Оп. 2. Д. 122. Л. 8.

старшим лейтенантом Щербаковым, проворачивавшим махинации с продуктами и обмундированием «за счет солдат», Тарасов пристрастился отправлять солдат за трофеями и полноправно распоряжаться добытым. «…Друга больше нет. Есть трофеи и Щербаков. Потрясенный, не нахожу себе места. Такого еще за всю войну не было»49. Отношения перешли в ранг сугубо официальных и, в конце концов, Рабичев написал рапорт с просьбой перевести его на другую работу (командиром линейного взвода вместо взвода управления).

Таким образом, условия осуществления межличностных взаимодействий на разных этапах войны отличались, т.е. были более либо менее благоприятными. Так, в начале войны свою роль играл фактор ошеломления отступлением, огромных человеческих потерь, которые несла армия. Обстановка характеризовалась крайней нестабильностью, ближайшее окружение военнослужащего не раз меняло свой состав, происходила «притирка» разнородного контингента (разграничение функций, самоопределение в коллективе и др.). С точки зрения внешних условий наиболее благоприятным для развития дружеских контактов в среде военнослужащих видится второй период войны, проходивший под знаком «коренного перелома». Вера в окончательный разгром врага, подкрепленная победами Красной армии, подпитывала атмосферу солидарности бойцов. Что касается завершающего этапа войны, то, как свидетельствуют источники личного происхождения, в это время обострилась проблема одиночества фронтовиков; сказывались усталость от войны, выход за пределы родной страны, новизна заграничной среды.

Социальная история дружбы – это, прежде всего, история социального института дружбы и того языка, «дискурса», которым она описывается. Комбатанты Великой Отечественной войны, свидетельствуя о неприглядности и бесчеловечности ее нравов, дают понять, что условия военного времени потенциально мало способствовали отношениям дружбы. «На войне человек лишается всего, чем он жил до этого – родителей, жены, детей, имущества, книг, друзей, привычного общества и привычного окружения. Ему дана обезличивающая, уравнивающая его с другими форма и оружие, чтобы творить зло. Он беззащитен перед начальством, почти всегда несправедливым и пьяным, которое принуждает его не размышляя творить бесчинства, насилия и убийства. Иными словами, люди теряют на войне человеческий облик и превращаются в диких животных: жрут, спят, работают и убивают. А между тем, Богом данная душа человеческая всячески сопротивляется этому превращению.

Рабичев. 2008. С. 163, 165.

Однако мало кому удается устоять в этом страшном поединке маленького человека с огромной и безжалостной войной»50. Тем не менее, автор этих строк Н.Н. Никулин, прошедший войну от начала и до конца, на своем личном примере показывает, что жестокости войны противостояли отношения дружбы, когда «сам едва живой» офицер поддерживал рядового в наиболее трудные «первые недели фронтового быта». В этом смысле, дружба комбатантов явилась одним из источников Победы.

В условиях фронта одинаково важны и востребованы были как эмоционально-экспрессивные, так и инструментальные (деловые) функции дружбы. Отсюда – многообразие самих форм дружеских отношений, вариативность их параметров. Оставаясь индивидуально-избирательным межличностным отношением, фронтовая дружба развивалась на основе взаимной симпатии, доверия, взаимопонимания и взаимопомощи, общности интересов и увлечений, ценностно-ориентационного единства. Она являлась одним из основных факторов поддержания стабильности личности в экстремальных условиях. А поскольку отношения воинского товарищества и дружеского расположения порой переплетались, то известная поговорка могла бы быть перефразирована – «и в службу, и в дружбу».

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Архивные фонды Архив Научно-просветительного Центра «Холокост». Ф. 9. Оп. 2. Д. 118, 122, 160.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 15, 152, 318, 1208, 1400.

Полевые материалы Интервью с В.И. Бирюковым, 1923 г.р., записано в г. Краснодаре И.Г. Тажидиновой 6 ноября 2012 г.

Интервью с О.В. Бредихиным, 1925 г.р., записано в г. Краснодаре И.Г. Тажидиновой 23 октября 2012 г.

Интервью с Н.П. Жуганом, 1917 г.р., записано в г. Краснодаре И.Г. Тажидиновой 25октября 2012 г.

Опубликованные воспоминания, дневники, письма Андреев Л.Г. Философия существования. Военные воспоминания. М.: Гелеос, 2005.

Вегер Л.Л. Записки бойца-разведчика. М.: Новый век, 2003. 64 с.

Герои терпения. Великая Отечественная война в источниках личного происхождения:

сб. документов / Ред.-сост. И.Г. Тажидинова. Краснодар: Диапазон-В, 2010. 240 с.

Лебединцев А.З., Мухин Ю.А. Отцы-командиры. М.: Яуза, 2006. 608 с.

Никулин Н.Н. Воспоминания о войне. СПб.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 2008. 236 с.

От солдата до генерала. Воспоминания о войне. Том 9. М., 2008. 477 с.

Общество и власть. Российская провинция. Июнь 1941 г.–1953 г. Том 3 / Сост. А.А.

Кулаков, В.В. Смирнов, Л.П. Колодникова. М.: Институт Российской истории РАН, 2005. 1080 с.

Письма из войны: сб. документов / Сост. Ю.Ф. Юшкин. Саранск: РАС. 2010. 432 с.

Рабичев Л. «Война все спишет»: мемуары, иллюстрации, документы, письма. М.:

«Аввалон», 2008. 560 с.

«Сохрани мои письма…»: Сборник писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны. Вып. 1 / Сост.: И.А. Альтман, Л.А. Терушкин. М.: Центр и Фонд «Холокост»»: МИК, 2007. 320 с.

«Сохрани мои письма…»: Сборник писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны. Вып. 2 / Сост.: И.А. Альтман, Л.А. Терушкин, И.В. Бродская. М.: Центр и Фонд «Холокост»: МИК, 2010. 328 с.

Страницы скорби и любви… Документальные свидетельства Великой войны (к 65летию Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.) / Ред.-составитель В.Н. Иванов. Краснодар: КГУКИ, 2010. 145 с.

«Я пока жив…» (Фронтовые письма 1941–1945 гг.) / Сост. М.Ю. Гусев. Н.Новгород:

Комитет по делам архивов Нижегородской области, 2010. 304 с.

Литература Кон И.С. Дружба. СПб.: Питер, 2005. 336 с.

Людтке А. История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти / Пер. с англ. и нем. К.А. Левинсона и др.; под общ. ред. и с предисл. С.В. Журавлева. М.: РОССПЭН, 2010. 271 с.

Момотова Н.В., Петров В.Н. Жизненные ценности военнослужащих периода Великой Отечественной войны по материалам писем с фронта // Социология Великой Победы. М. 2005.

Сенявская Е.С. 1941–1945: Фронтовое поколение: Историко-психологическое исследование. М.: Институт российской истории РАН, 1995. 220 с.

Сенявская Е.С. Женские судьбы сквозь призму военной цензуры // Военноисторический архив. 2001. № 7(22).

Твардовский А.Т. Василий Теркин. М.: ИД «Комсомольская правда», 2010. 398 с.

Хархордин О.В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб.:

Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2002. 348 с.

Тажидинова Ирина Геннадьевна – кандидат исторических наук, доцент Кубанского государственного университета; tajidinova@yandex.ru

СИСТЕМА НАЦИСТСКИХ КОНЦЕНТРАЦИОННЫХ

ЛАГЕРЕЙ: ЕВРОПЕЙСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

ИСТОРИОГРАФИИ ПРОБЛЕМЫ

В статье дан анализ развития историографии проблемы нацистских концентрационных лагерей в Германии, Польше и Франции. Выделены важнейшие этапы в изучении вопроса и охарактеризованы наиболее значимые научные исследования.

Ключевые слова: концентрационный лагерь, историография, нацизм, Третий рейх.

К началу ХХI века проблема нацистских концентрационных лагерей является одной из важнейших тем в европейской исторической науке. В первую очередь это относится к национальным историографиям Германии, Польши и Франции. Однако подобное положение сложилось отнюдь не сразу. Процесс изучения лагерной системы Третьего рейха имел в этих странах свою специфику и далеко не всегда развивался лишь поступательно, обогащаясь новыми фактами и интерпретациями. Тем не менее, именно обращение к германской, польской и французской историографии позволяет осмыслить основные тенденции, характерные для данной области знания на протяжении более чем 60 лет по окончании Второй мировой войны, а также подвести некоторые итоги изучения проблемы и, наконец, обозначить новые перспективы исследований.

Первые работы, посвященные данной проблематике, вышедшие в 1940-е гг., появлялись из под пера бывших заключенных, что приводило к смешению в тексте личных переживаний и попыток научного анализа1.

Пожалуй, самым известным и наиболее признанным трудом, относящимся к раннему периоду германской историографии, стало исследование О. Когона «Государство СС»2. Автор, работавший над отчетом для американских оккупационных властей, в котором он должен был осветить различные аспекты функционирования Бухенвальда3, использовал полученные данные, а также материалы о других концентрационных лагерях и создал работу, затрагивающую широкий спектр вопросов. К рассмотренBettelheim. 1943; Kautsky. 1946; Buber-Neumann. 1949; Buchmann. 1946; etc.

Данный отчет создавался О. Когоном совместно с бывшими заключенными Бухенвальда и под руководством специальной американской разведывательной группы – Психологического подразделения, занимавшегося приемами ведения войны.

Отчет был опубликован лишь в середине 1990 - х гг.: The Buchenwald Report. 1995.

ным в книге проблемам относились организация и развитие лагерной системы, роль в этом процессе таких нацистских организаций как СС, СД, РСХА, условия заключения узников, методы уничтожения в концлагерях, психология эсесовцев и заключенных, взаимосвязи лагерей с окружавшим их миром. Написанная в 1945 г., работа была опубликована на трех языках уже в начале 1946 г. и распространялась в западных оккупационных зонах. К 1947 г. было издано более 135 000 экземпляров книги, которая и до сих пор активно используется учеными.

В контексте характеристики раннего этапа немецкой историографии еще одной работой бывшего узника, о которой следует упомянуть, стала книга писателя Ханса Гюнтера Адлера – «Терезиенштадт. 1941– 1945»4. Она явилась первым изданием, затронувшим проблему Холокоста в Третьем рейхе. Однако в дальнейшем данная проблематика так и не стала объектом изучения немецких ученых. Отчасти этот пробел восполнялся переводом и публикацией в ФРГ работ Леона Полякова, Йозефа Вульфа и лорда Рассела5.

Проблема нацистских концентрационных лагерей в первые послевоенные десятилетия во Франции рассматривалась также преимущественно бывшими заключенными, а не учеными-историками. Переведенная на французский язык работа О. Когона была дополнена публикациями Давида Руссе и Жермены Тийон, которые сквозь призму собственных страданий представляли истории Бухенвальда и Равенсбрюка6. Помимо этих работ можно упомянуть серию из пяти брошюр аббата Франсуа Гольдшмита, посвященную жителям Эльзаса и Лотарингии – заключенным Дахау7. Создавая эти книги, автор основывался на свидетельствах бывших узников, полученных им в ходе судебного процесса над нацистскими преступниками в Дахау.

Для польской историографии нацистских преступлений и истории концентрационных лагерей, в частности, послевоенный период характеризовался в первую очередь сбором и публикацией документов и свидетельств. Ведущую роль в этом процессе играла созданная в 1945 г.

Главная комиссия по изучению немецких преступлений в Польше8. Уже Das Dritte Reich… 1955; Russell of Liverpool.1955.

Rousset. 1948; Tillion. 1946. Книга Ж. Тийон была в дальнейшем дополнена автором и опубликована в 1973 и 1988 гг.

Goldschmitt. 1948.

В 1949 г. Комиссия, в силу идеологических соображений, была переименована и получила название Главная комиссия по изучению нацистских преступлений в Польше.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |


Похожие работы:

«Список научных трудов Пурыгина П.П. 2006 г. Статьи Апоптоз и его роль в формировании фетоплацентарной недостаточности / Липатов И.С., Тезиков Ю.В., Быков А.В., Насихуллина Р.Н., Ергунова Г.А., Потапова И.А., Пурыгин П.П., Зарубин Ю.П. // Вестник СамГУ. 2006, № 4. С. 220-226. (ВАК) Реакции 1-цианазолов с гидразидами карбоновых кислот / Соколов А.В., Нечаева О.Н., Пурыгин П.П. // Журн. общ. химии. 2006. Т.76, вып.1. С. 41-43. (ВАК) Синтез азол-1-илкарбоксамидразонов и...»

«ОТЧЕТ о деятельности органов исполнительной власти Республики Татарстан за 2011 год Казань 2012 Содержание стр. I. Основные итоги социально–экономического развития 1 Республики Татарстан за 2011 год II. Отчёт об основных направлениях деятельности за 2011 год: Министерства экономики Республики Татарстан 4 Министерства промышленности и торговли Республики Татарстан 34 Министерства энергетики Республики Татарстан 45 Министерства сельского хозяйства и продовольствия Республики 61 Татарстан...»

«Публичный доклад областной бюджетной общеобразовательной школы-интерната Лицей-интернат №1 г. Курска за 2010-2011 учебный год 1. Общие сведения об образовательном учреждении 1.1. Полное наименование образовательного учреждения в соответствии с Уставом областная бюджетная общеобразовательная школа-интернат Лицейинтернат №1 г. Курска 1.2. Юридический адрес 305004 г. Курск, ул. Гоголя д.10_ 1.3. Фактический адрес 305004 г. Курск, ул. Гоголя д.10 Телефоны 58-64-67, 58-64-68_ Факс 58-64-67_ E-mail...»

«Государственное автономное образовательное учреждение дополнительного профессионального образования Пензенский институт развития образования Публичный доклад за 2012/13 учебный год Введение Публичный доклад (далее – Доклад) Государственного автономного образовательного учреждения дополнительного профессионального образования Пензенский институт развития образования, сокращённо – ГАОУ ДПО ПИРО (далее – Институт) – важное средство обеспечения информационной открытости и прозрачности деятельности...»

«Geographical Society of the USSR INSTITUTE OF KARSTOLOGY AND SPELEOLOGY Gorkii University in Perm PESHCHERY (CAVES) № 12—13 Former Speleological Bulletin founded in 1947 PERM 1972 Географическое общество Союза ССР ИНСТИТУТ КАРСТОВЕДЕНИЯ И СПЕЛЕОЛОГИИ Пермский ордена Трудового Красного Знамени государственный университет имени А. М. Горького ПЕЩЕРЫ выпуск 12—13 ПЕРМЬ — 1972 ОСНОВАН В 1947 ГОДУ Ранее выходил под названием Спелеологический бюллетень В настоящем очередном выпуске сборника, кроме...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ: ОТЧЕТ О НАБЛЮДЕНИИ ЗА СУДЕБНЫМИ РАЗБИРАТЕЛЬСТВАМИ, СВЯЗАННЫМИ С ПРИМЕНЕНИЕМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ОБ “ИНОСТРАННЫХ АГЕНТАХ” Разбирательства по делам: КОСТРОМСКОЙ ЦЕНТР ПОДДЕРЖКИ ОБЩЕСТВЕННЫХ ИНИЦИАТИВ (29 июля, 12 августа 2013) ЦЕНТР АНТИКОРРУПЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ И ИНИЦИАТИВ ТРАНСПЕРЕНСИ ИНТЕРНЕШНЛ – Р (9 августа 2013 г.)) Доклад был подготовлен в рамках Международной Платформы Гражданская Солидарность. Инициатива координируется Международным Партнерством по Правам Человека...»

«Стенограмма заседания клуба Триалог 5 октября 2006 СТРАТЕГИЯ РАЗВИТИЯ АТОМНОЙ ЭНЕРГЕТИКИ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Докладчик: Владимир Михайлович Мурогов, Доктор технических наук, профессор Государственного технического университета атомной энергетики, заместитель Генерального директора МАГАТЭ (1996-2003 гг.) В.А. Орлов: Доброе утро, коллеги и гости Клуба Триалог. Я рад открыть наше очередное сегодняшнее заседание. Для тех, с кем мы не знакомы, меня зовут Владимир Орлов. Я директор ПИР-Центра,...»

«ДОКЛАД ТУРКМЕНИСТАНА О ВЫПОЛНЕНИИ КОНВЕНЦИИ О ПРАВАХ РЕБЕНКА ВВЕДЕНИЕ 1. Конвенция о правах ребенка ратифицирована Меджлисом (Парламентом) Туркменистана 23 сентября 1994 года. 2. Настоящий доклад подготовлен во исполнение пункта 1 а) статьи 44 Конвенции о правах ребенка в соответствии с рекомендациями Комитета по правам ребенка, содержащимся в документе CRC/C/58 руководство по форме и содержанию первичных докладов, которые должны представляться государствами-участниками в соответствии с пунктом...»

«Правовые коллизии при защите интеллектуальной собственности в России1 Аннотация: В настоящей статье дан анализ правовых коллизий в российском законодательстве и практике правоприменения при защите интеллектуальной собственности с учетом множественности источников права, одновременно действующих в России в сфере интеллектуальной собственности и содержащих принципиально разные подходы к ее пониманию, охране, использованию и защите. Предложены подходы к их решению, в том числе на конкретных...»

«2011 - 2012 Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа Ежегодный публичный доклад Директора школы Миссия школы: построение модели адаптивной школы, в которой будут созданы условия, удовлетворяющие разнообразным образовательным потребностям личности, inform обеспечены условия для самореализации TOSHIBA каждого ребенка и взрослого на основе 2009 - 2010 педагогического анализа его успехов и достижений Содержание Содержание Общая характеристика школы...»

«Ядерный потенциал Республик Казахстан Астана 2014 2 1 О СИЛЬНОМ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИИ 28.01.2013 г. НА СЕВЕРНОМ ТЯНЬ-ШАНЕ (ПО СТАНЦИЯМ ЯДЕРНОГО МОНИТОРИНГА) Рябенко П.В., Узбеков Р.Б. ББК 31.4я 43 РГП Институт геофизических исследований КАЭ РК, Курчатов Я34 АННОТАЦИЯ В статье рассмотрен вопрос параметризации основного толчка землетрясения, на Северном Тянь-Шане 28 января 2013 г. с магнитудой mb=6.6. Изучены пространственное положение очага, геолого-тектонические особенности района, механизм Я34 Ядерный...»

«Изменение климата и возможности низкоуглеродной энергетики в России Общественный доклад 2012 2 Изменение климата и возможности низкоуглероднойэнергетики в России. – М. РСоЭС, 2012 Этот материал подготовлен рабочей группой по климату и энергетике Российского Социально-Экологического Союза и участниками проекта Декоматом для привлечения внимания общественности к проблеме изменения климата, проблеме последствий использовании ископаемого топлива, рисков и опасностей атомной энергетики, В брошюре...»

«ЦЕНТР МИГРАЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ ИНСТИТУТ НАРОДНОХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОГНОЗИРОВАНИЯ РАН МИГРАЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ В РЕГИОНАХ РОССИИ Выпуск второй ПРИВОЛЖСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ОКРУГ Материалы регионального семинара 10-11 апреля 2003, Чебоксары Москва 2004 ЦЕНТР МИГРАЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ ИНСТИТУТ НАРОДНОХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОГНОЗИРОВАНИЯ РАН МИГРАЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ В РЕГИОНАХ РОССИИ Выпуск второй

«Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации Н. Г. Куракова, В. Г. Зинов, Л. А. Цветкова, О. А. Ерёмченко, В. С. Голомысов Актуализация приоритетов научно-технологического развития России: проблемы и решения | Издательский дом Дело | Москва | УДК. ББК. К Куракова, Н. Г., Зинов, В. Г., Цветкова, Л. А., Ерёмченко, О. А., Голомысов, В. С. К Актуализация приоритетов научно-технологического развития России: проблемы и решения / Н. Г....»

«Изменение климата, 2001 г. Обобщенный доклад Обобщенный доклад Оценка Межправительственной группы экспертов по изменению климата Нижеследующий доклад, утвержденный по каждому пункту на пленарной восемнадцатой сессии МГЭИК, состоявшейся в Уэмбли (Соединенное Королевство) 24-29 сентября 2001 года, представляет собой официальное согласованное заключение МГЭИК по ключевым выводам и неопределенностям, содержащимся в документах рабочей группы, представленных в качестве вклада в подготовку Третьего...»

«Муниципальное образование Город Таганрог муниципальное общеобразовательное бюджетное учреждение средняя общеобразовательная школа № 3 им. Ю.А. Гагарина ул. Калинина 109, г. Таганрог, Ростовская область, Россия, 347913 /факс (8634) 36-24-00, E-mail: sсh3@tagobr.ru Уважаемые учредители, родители, обучающиеся, педагоги, представители общественности! Вашему вниманию предлагается ПУБЛИЧНЫЙ ДОКЛАД за 2013-2014 учебный год директора школы Цветковой Е.Н. Средняя общеобразовательная школа №3 им....»

«Отдел корпоративного обучения Новые знания и навыки Календарь профессионала 2008 – 2009 Содержание 1. Стратегия, финансы, инструменты управления...........стр. 5 • Корпоративные финансы..............................стр. 6 • Стратегия и управленческий учёт......................стр. 7 • Корпоративное управление............................стр. 8 • Управление проектами.......................»

«Министерство образования и науки Республики Бурятия Государственное бюджетное образовательное учреждение среднего профессионального образования Бурятский республиканский педагогический колледж 10 июля Образовательная деятельность Бурятского республиканского педагогического колледжа (публичный доклад) 2012-2013 уч. год Улан-Удэ, 2013 Структура публичного доклада Раздел 1. Общая характеристика Бурятского республиканского педагогического колледжа, особенности позиционирования на рынке...»

«УТВЕРЖДЁН УТВЕРЖДЁН Единоличный исполнительный орган ОАО Олкон - Решение единственного акционера ОАО Олкон Управляющая организация - ЗАО Северсталь-Ресурс ООО Холдинговая горная компания Генеральный директор А.Д.Грубман № от _ 2010 года ГОДОВОЙ ОТЧЁТ открытого акционерного общества Оленегорский горно-обогатительный комбинат (ОАО Олкон) за 2 0 0 9 год Генеральный директор ОАО Олкон: В.А.Черных (по доверенности управляющей организации ЗАО “Северсталь-Ресурс” от 18.03.2009г.) Генеральный директор...»

«УТВЕРЖДЕНО СОГЛАСОВАНО СОВЕТ ПО ОБРАЗОВАНИЮ МИНИСТР ОБРАЗОВАНИЯ ЛЕСНОГО РАЙОНА ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОТОКОЛ № 3 ОТ 25.09.2013г. _ /Н.А. Сенникова/ Заместитель председателя Совета по образованию _ 2013 г. _ Н. В. Козлова МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ДОКЛАД СОСТОЯНИЕ И РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СИСТЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ ЛЕСНОГО РАЙОНА ТВЕРСКОЙ ОБЛАСТИ с. Лесное 2013 год Введение. Анализ социально-экономического и социокультурного пространства муниципального образования Лесной район находится на северо-востоке Тверской...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.