WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«Новый Мир 1 С ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬЮ И БЛАГОДАРНОСТЬЮ: Галине за ее наиполезнейшее колдовство; Дмитрию Чернышевскому и Наркому иностранных дел Кириллу за неоценимую помощь в оформлении общей концепции, а так же за разъяснение ...»

-- [ Страница 4 ] --

— Вы вышвырнуты в опалу. Улетели бы и дальше, но удержались как раз потому, что боевой и успешный командир. Но не факт, что не покатитесь дальше. Это наверх долго и тяжело лезут, вниз падают, легко и быстро.

Черкасов снова затянулся. Солодин молчал.

— В-общем, Семен Маркович, считайте все это дружеским советом. Вы меня устраиваете как подчиненный и преподаватель. Нашему заведению нужны новые люди и опытные командиры, чтобы передавать живое знание. Поэтому я вас прикрою и защищу от кляуз и происков недоброжелателей. Помогу с преподавательской карьерой, коли уж с боевой службой так получилось. Со временем, возможно, порекомендую и к переводу в Москву.

Но только до тех пор, пока не запахнет откровенной антисоветчиной. Для вас не-ваших классиков больше нет. Все ясно?

— Яснее некуда, — мрачно ответил Солодин. — Прикажете конспектировать учения классиков от корки до корки?

Черкасов прищурился.

— Для начала неплохо было бы избавиться от сарказма. Неуместен он здесь. Совсем.

— Извините, Сергей Викторович, — сник Солодин, — гордыня обуяла. Виноват, сделаю выводы.

— Сделайте, сделайте. Что же до конспектов… Неплохо было бы, очень неплохо, но без фанатизма. В пределах основных положений, — совершенно серьезно ответил генерал. — Вы ведь помимо прочего воевали в Африке? Кажется, организовали пехотные батальоны у какого-то шейха?

— Довелось, — кратко сказал Солодин.

— И вам приходилось мириться с мелкими прихотями отдельных… власть имущих?

— Доводилось, — так же односложно ответил полковник, ровным, пожалуй, чересчур ровным тоном.

— Вот и представьте, что вы на службе у… красного шейха. Да. Именно так. И для того, чтобы не вызвать его неудовольствия вам нужно исполнять определенные ритуалы. Не слишком обременительные, но регулярные. И тогда будет вам счастье и удача. Конечно, если за ритуалами вы не забудете про свои основные обязанности.

Папироса дотлела. Черкасов, не торопясь, достал новую, так же не торопясь, прикурил.

— Интересно… — сказал, наконец, Солодин. — Когда я последний раз имел удовольствие вести беседу на идеологические темы, оппонент был куда более радикален… — Знаю, — серьезно сказал Черкасов. Я встречался с товарищем Шановым в рабочей обстановке. Обсуждать с ним вопросы коммунизма с критической позиции было глупостью. Не допускайте больше таких.

— Не буду. По крайней мере, постараюсь. С шейхом, это хорошо придумано.

— Постарайтесь, — серьезно согласился Черкасов, — очень постарайтесь. Второй раз может так и не повезти.

Глава — Приветствую вас, господин премьер-министр.

— Здравствуйте, Невилл.

Черчилль исподлобья изучал своего предшественника и его спутника.

Чемберлен был как всегда вежлив, строг, прям и прямо-таки вызывающе церемонен. Но искушенный взгляд Черчилля безошибочно выхватывал мельчайшие признаки глубокой неуверенности. Горделивая осанка утратила естественность, движения приобрели легкую суетливость, и главное — необратимо изменился взгляд. Много лет Невилл Чемберлен взирал на мир с легкой усталостью и естественным превосходством представителя могущественного класса, человека, облеченного большой властью и почетной ответственностью. Теперь это превосходство и сила власти ушли, несмотря на все старания показать силу и гордость, бывший премьер выглядел жалко.

— Я так же приветствую вас, господин премьер и выражаю свое глубокое почтение.

Джеймс Эттли, посол Британии в США, достаточно молодой, но в высшей степени перспективный, наоборот, был стилен и безоблачно беззаботен, почти легкомысленен.

Легкая, даже легчайшая небрежность в одежде, белоснежный краешек носового платка, выглядывающий из кармана на миллиметр дальше положенного, беззаботный взгляд и легкомысленный тон. Он смотрел на встречу титанов, словно через стекло, как бы не имея к ней никакого отношения, поигрывая пижонской тросточкой. И тщательно выстроенный образ «беззаботный денди на светском приеме» откровенно нервировал Премьера.

Черчилль слишком хорошо знал истинную сущность Эттли и не сомневался, кто в этом дуэте будет орудием главного калибра.

Гости явились без предупреждения, домой, нарушив все нормы этикета, да еще и спозаранку, в священное время завтрака. Но выбора не было, оставалось лишь принять их.

— Взаимно, коллега, Взаимно. Прошу вас.

Он повернулся спиной к визитерам, с точно рассчитанной скоростью и краем глаза заметил, как Чемберлена передернуло от такой вопиющей невоспитанности, почти открытого оскорбления. А поделом, злорадно подумал премьер, нечего заявляться с утра пораньше и отравлять весь день.

Они проследовали через полутемный дом, по анфиладе мрачных залов. С началом войны Черчилль отказался от приемов, гостей и сократил штат слуг. По сути, в немалом особняке постоянно проживало не больше десяти человек, включая прислугу и личную охрану.

Увидев, куда их привели, Чемберлен потерял остатки выдержки.

— В столовой? Вы примете нас в столовой? — севшим голосом спросил он, не веря своим глазам, в растерянности остановившись перед огромным дубовым столом.

— Да, — просто и буднично ответил Черчилль. — Почему бы и нет? Вы отвлекли меня от завтрака, а, учитывая обстоятельства визита, не думаю, что вы принесли мне вести государственной важности. Присоединитесь к трапезе?

Он бодрым шагом обогнул стол, занял место во главе и изобразил на лице деятельное внимание.

Чемберлен все так же стоял как памятник павшему викторианскому величию и пребывал в откровенной растерянности. Эттли с прежней беззаботной усмешкой взирал на премьера из-за плеча патрона, но в его улыбке на мгновение промелькнуло что-то неуловимо нехорошее и настораживающее. Словно волк выглянул из под овечьей шкуры. Выглянул и немедленно спрятался вновь. Он прекрасно контролировал себя, лишь неспокойная, танцующая в его пальцах словно живая трость выдавала глубоко скрытые эмоции.

— Уинстон, вы проявляете неуважение… — неуверенно начал Чемберлен.

— Проявляю, — тут же подхватил премьер, наслаждаясь неповторимой гаммой эмоций, которые гость уже и не пытался скрыть.

— Но позвольте спросить… — тот уже явственно закипал.

— Позволю, — деловито отрезал Черчилль, наливая себе коньяку. — Я проявляю к вам неуважение по вполне простой и очевидной причине. Потому что я вас не уважаю.

Притом давно.

Танец трости остановился, ее тонкий металлический наконечник со стуком ткнулся в паркет. Лицо Чемберлена пошло пятнами, губы задрожали. Он попытался выпрямиться еще больше и расправил плечи, словно ища в осанке защиту от явного и ничем не прикрытого вопиющего оскорбления.

— Да, всегда мечтал это сказать, — как бы сам себе сказал Черчилль, уютно устроившись, насколько это было возможно в деревянном кресле с высокой резной спинкой. — Мой добрый друг и коллега, я вас совершенно не уважаю. Почему — не вижу смысла объяснять. Наши дебаты и разногласия давно стали притчей во языцех.

— В таком случае, я не смею более пребывать в этом доме и продолжать… продолжать общение с таким человеком как вы. В какой бы то ни было форме! — резко отчеканил Чемберлен, развернулся на каблуках (а военная вправка то еще осталась — отметил премьер) и, печатая шаг, покинул столовую, не обернувшись.

— Так уходит старая гвардия, — заметил Черчилль, на сей раз, обращаясь к Эттли. — Проходите, Джеймс, садитесь, поговорим.

Вся разболтанность и беззаботность слетели с Эттли как осенняя листва, в один момент.

Не чинясь, посол сел напротив Черчилля, ловко пристроил трость и выжидательно поднял бровь.

— Вы жестко играете, господин премьер-министр, — хорошо поставленным голосом сказал он. — Мои американские коллеги сказали бы — «гнет с ходу и без отката».

— Ох уж эта американская провинциальная прямота. Впрочем, по сути, сказано верно.

Эттли чинно сложил ладони как примерный ученик перед строгим учителем, чем не обманул премьера, по-достоинству оценившего и показное смирение, и цепкий, жесткий взгляд.

— Позвольте полюбопытствовать, что вызвало такой суровый напор? Старик этого не заслужил.

— Во-первых, я уже очень давно мечтал сказать ему об этом. Такая, знаете ли, почти детская мечта. Во-вторых, у меня нет ни времени, ни желания тратить время на долгие и запутанные окольные пути. Сначала мы бы вели занудную беседу о погоде и природе, потом он долго и так же занудно укорял бы меня за авантюризм во внешней политике. И все это только для того, чтобы подготовить почву для настоящей беседы о важных вещах.

Беседы с вами, мистер Джеймс Эттли. Я позволил себе сократить преамбулу и перейти непосредственно к делу.

— Интересная трактовка. Но при этом… сокращении… вы смертельно оскорбили старого мудрого политика, можно сказать, витрину оппозиции.

— Когда-то — возможно. Теперь — старое чучело, которое вполне определенная группа политиков использует как знамя и живой укор, — с безмятежной улыбкой сказал Черчилль. — Sic transit Gloria mundi (Так проходит мирская слава).

— Не опасаетесь огласки? — деловито спросил Эттли.

— Нет. Он никому не расскажет — слишком унизительно. Мстить — не сможет.

— А… мы?

— С вами будет отдельный разговор и отдельный счет. Если мы договоримся, в чем лично я весьма сомневаюсь. Если не договоримся — вы в любом случае будете моими ярыми противниками. Кстати, не раскроете ли мне содержание этого «мы»? Кого персонально вы представляете в данный момент?

— Ваше чувство юмора отличается изощренностью и своевременностью, — Эттли улыбнулся дежурной безэмоциональной улыбкой. — Но вы прекрасно знаете, кого я представляю. Достаточно влиятельную и ответственную группу людей, полагающих, что Империи нужен мир и процветание, а не война и разорение. Мой визит преследует целью попытку договориться. Символизирует протянутую руку дружбы и намерение забыть предыдущие разногласия.

С полминуты они молчали. Черчилль отстраненно вращал в руке стакан, полностью увлеченный игрой света в коньяке, жидким золотом переливающегося на донышке. Посол барабанил пальцами, тонкая складка прорезала его лоб.

Черчилль отставил стакан, толстое стекло гулко стукнуло о полированное дерево.

— Ну что же, без преамбулы обойтись не удалось, но, по крайней мере, мы свели ее к минимуму. К делу, если вы не против.

— Да, я полностью согласен с вами. Перейдем к делу.

— Сначала вы пытались свалить меня сугубо парламентскими методами. Потом — непарламентскими. Когда не получилось и это — восстановили против меня Ее Величество. Я перебил и эту карту. Какое абсолютное оружие вы принесли на сей раз?

— Здравый смысл и логику.

Черчилль усмехнулся, чуть надменно и одновременно с легкой ноткой горечи.

— Сроду не дрался с безоружными. Впрочем, будь по-вашему. Здравый смысл и логика хранятся в документах и сводках, вы знаете их не хуже меня.

— В документах содержатся данные. Их трактовка и дает простор для логических умозаключений, — мягко заметил Эттли. — Ваша уверенность, что Британию спасет лишь новая война, представляется нам несколько… неразумной. Империи нужен мир.

Пусть даже дорогой. Мы договоримся с американцами, пожертвовав малым во имя большего.

— Альтернатива? — осведомился Черчилль. — Друг мой, этот вопрос обсуждался неоднократно. Коммунистическая коалиция потребует европейскую гегемонию.

Следующим шагом будет строительство большого океанского флота и экспансия на юг.

Потеря морского преимущества и контроля над Индией и Индийским океаном вернет нас на пять веков назад. И это без учета напора американцев. Мы можем купить десять, может быть двадцать лет тихого увядания. Ценой отказа от будущего.

— Позволю себе не согласиться с вами, — вежливо, но непреклонно ответил Эттли, — да.

Десять лет. Может быть двадцать. Но это будут годы мира и возможностей. Мы не можем использовать открытую силу, это правда. Что же, тем больше возможностей применить наше традиционное оружие — интригу и терпение. Красная коалиция весьма непрочна, а американцы слишком увлечены доктриной изоляционизма. Не будем забывать, что президент Штатов — последовательный сторонник мирного сотрудничества и «вертикального», панамериканского развития. Игра на внутренних противоречиях противников — наш старый добрый ultima ratio (последний аргумент). А ваш путь приведет к поражению, на этот раз окончательному.

— Прочности Нового Мира хватило на то, чтобы организовать и скоординировать европейскую кампанию. Военная сила коммунистов далеко не так велика и безупречна, как они стремятся ее представить, особенно русские, но в терпении и упорстве им нельзя отказать. Надежда на то, что мы сможем ловкой интригой разрезать их союз без значимого военного давления — неосновательна и нежизнеспособна. Что же до пристрастий президента Ходсона, то не будем забывать, что вице-президент — автор «Доктрины прогрессивного развития». Вам напомнить ее основные положения? А так же — кто стоит за Рузвельтом? Весьма влиятельные и многочисленные люди бизнеса и политики Америки давно считают, что «Доктрина Монро» несколько устарела.

— Не стоит. Я знаю. Мы знаем. И, тем не менее, мы полагаем, что естественный риск неизбежен в такого рода мероприятиях. В любом случае он меньше чем вероятность прямого военного поражения при новом витке схватки с коммунистами. Эта неприятная ситуация выбора меньшего зла — увы, прямое следствие неразумной и недальновидной политики империи в последние годы… — Надеюсь, вы не хотите обвинить меня в этой политике? — саркастически осведомился Черчилль. Теперь он и в самом деле был похож на сердитого бульдога.

— Ни в коей мере, — протестующе поднял вперед-вверх пустые ладони Эттли. — Я вполне искренне готов признать, что вы всеми силами стремились исправить просчеты ваших предшественников. И до недавнего времени ваш путь был единственно верным и адекватным. Но он увенчался неудачей и поражением. В этом нет вашей персональной вины, зачастую судьба весьма причудливо сдает карты. Но это факт, и пора менять образ действий.

— Ваши предложения? — отрывисто спросил Черчилль. — Капитуляция?

— Не играйте словами и эмоциями, Уинстон, — жестко произнес Эттли. — Не капитуляция, а выигрыш времени. Мирный договор с коммунистами, некоторые уступки американцам, ваш уход с политической арены.

Черчилль приподнял бровь.

— Да, Уинстон, — терпеливо продолжал Эттли. — Мы все весьма уважаем вас, но смена политического курса должна сопровождаться сменой лиц. Нации нужен новый лидер, который поведет ее к новому будущему. Вы сможете и даже более того, просто обязаны активно участвовать в созидании этого будущего. Но уже в более… частном порядке.

— В частном порядке… — повторил премьер. — То есть, мне будет позволено появляться на торжественных мероприятиях, произносить дежурные речи и изредка выступать с громкими требованиями крови. Чтобы по контрасту со старым безумным милитаристом ваш новый курс казался еще более мирным и замечательным. Я ничего не упустил?

— Мне кажется, вы слишком тенденциозны, — тонко улыбнулся Эттли. — Не сомневаюсь, что ваш опыт и знания еще не раз будут востребованы Британией.

— Значит, мероприятия и речи, — деловито подытожил Черчилль.

Посол слегка пожал плечами, всем видом выражая скорбь от такого вопиюще неправильного толкования его слов.

— Думаете, у вас получится выбросить меня на обочину? — спросил Черчилль почти без паузы.

— Возможно, не получится. Но если вы не проявите понимания и готовности к сотрудничеству, мы постараемся. Очень постараемся. Не преувеличивайте свои силы. За вами военные, Ее Величество и некоторые представители капитала. Но и мы сильны. Рано или поздно мы вас победим. И от лица всех нас я еще раз убедительно, почти смиренно прошу — отнеситесь с пониманием к сложившейся ситуации и своему долгу.

Они долго сидели друг против друга — собранный, сосредоточенный Эттли и премьер, озирающий столовую рассеянным, ни на чем не задерживающимся взглядом.

— Ну что же. Я не уйду, мир будет подписан тогда, когда я сочту возможным и своевременным. Все.

— Это окончательное решение? Не лучше ли было бы взять некоторую паузу для раздумий?

— Джеймс, вы и в самом деле думаете, что я принимаю это решение экспромтом? После того как мы с Ее Величеством так познавательно побеседовали, ваш визит был предсказуем. Равно как и ваше предложение. Я оценил и вашу позицию, и вашу силу. Что же, «Nullum periculum sine periculo vincitur» (Не бывает риска без риска).

— Жаль, Уинстон, очень жаль. «Noli consulere ira» (Нельзя следовать внушению гнева).

Впрочем, таков ваш выбор и я не в силах, да и не намерен его оспаривать.

Эттли резким движением встал, провернул в пальцах трость, на это раз резко, энергично, подобно шпаге.

— Прощайте.

— До встречи, мистер Эттли, до встречи. А сейчас мне пора на собрание «Доверенных советников Ее Величества».

— Собрание? — Эттли замер в пол-оброта, вопросительно подняв бровь. — Доверенных советников? Я первый раз слышу о подобном.

— Услышите, — обнадежил Черчилль. — Позвольте, я покажу вам путь к выходу.

— Не сомневаюсь… Что до пути — не трудитесь. Я помню дорогу.

И когда посол уже заносил ногу над порогом, Черчилль негромко спросил:

— Джеймс, а вы уже позаботились о своем включении в «Протокол»?

Эттли на мгновение запнулся, замер, крепко сжав трость побелевшими от напряжения пальцами.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — холодно, церемонно сказал он, не оборачиваясь.

И так же, не оборачиваясь, вышел.

*** — Ну что же, товарищи, время приступать.

Они собрались снова, все шестеро, как обычно, когда крайне важный вопрос требовал деятельного и серьезного, но сугубо приватного обсуждения. Неискушенные говорили и писали о «кабинетах Кремля», но лишь немногие посвященные знали, что сердце и мозг СССР находятся здесь — на даче Сталина, в скромной комнате с окном во всю стену, где не было ничего кроме круглого стола и девяти стульев. Впрочем, они никогда не были заняты полностью.

— Приступим… — повторил Сталин. Вопреки своей знаменитой привычке ходить и курить во время серьезной беседы, он сидел, а трубка осталась в другой комнате.

Генеральный Секретарь оглядел присутствующих.

— Кто выскажется первым?

Молотов негромко кашлянул, прикрывая рот кулаком.

— Что скажет знаток буржуинских дел? — спросил Сталин.

По лицам присутствующих прошла серия легких усмешек, скользнула и пропала.

— Товарищи, как нарком иностранных дел, я отвечаю за достаточно строгий и определенный участок работы, — хорошо поставленным голосом начал Молотов. — Я не могу давать экономические оценки. И военные. Поэтому освещу вопрос с точки зрения внешних сношений. Прежде чем принимать подобные решения нужно обязательно переговорить с американцами. Этим сейчас занимается товарищ Василевский. Если американцы бросят на чашу весов свою силу, мы не справимся.

— Они могут? — спросил Сталин.

— Могут. Технически. Практически сейчас в Североамериканских Штатах две группировки, два блока. Изоляционисты и экспансисты. Пока победа за изоляционистами, но их противники достаточно сильны, президенту Гарольду Ходсону даже пришлось откупиться назначением Рузвельта вице-президентом, то есть первым заместителем.

Василевский переговорит с Ходсоном и провентилирует этот вопрос, то есть, насколько мы можем ожидать нейтралитета американцев. То есть, по сути, сможет ли Ходсон и его партия удержать в узде авантюристов Рузвельта, и захотят ли они это делать. Достаточно ли ценны наши экономические договоренности и сотрудничество для того, чтобы пойти на внутренние американские противоречия и обострение. До их ответа нельзя принимать решения.

— Хорошо… Ваша позиция нам понятна… — задумчиво сказал Сталин. — А что скажет разведка?

— Разведка полагает, товарищи, что дела англичан не смертельны, но плохи, — хорошо поставленным голосом, но с явным кавказским акцентом заговорил Берия. — Их сила была во флоте, системе договоренностей и зависимостей от них некоторых европейских держав и в прекрасном техническом оснащении. Сейчас все изменилось. Флот остается за ними. Континентальная система безопасности разрушена. И совсем плохо с армией.

Людские потери у них достаточно невелики, но с эвакуацией они потеряли почти всю технику, эти потери трудновосполнимы. В целом следует ожидать, что после некоторой передышки Англия способна повторно выставить сухопутную армию до двух с половиной миллионов человек. До тридцати моторизованных дивизий, не менее двадцати бронетанковых дивизий объединенных в семь-десять. Примерно такие планы и возможности у них, по нашим данным. Это много, но это по людям, транспорту и структурам управления. По боевой технике им понадобится не менее трех лет, чтобы довести все это до штатной численности. Не менее, скорее всего лет пять.

— А если не доводить до штатной? — поинтересовался Сталин.

— Если не до штатной, то нужна хотя бы половинная комплектация, чтобы все это представляло умеренную боевую ценность. Два года, если и меньше, то не намного. И цена будет высокой.

— Насколько?

— То же, что у них сейчас, но намного хуже. Карточки, включая одежду и бытовые мелочи. Транспорт только общественный. Трехсменные работы. Точный доклад сейчас готовится, в сотрудничестве с военными, — кивок в сторону Шапошникова, — и производственниками, — кивок в сторону Великанова, — но первичные прикидки есть уже сейчас, — пухлая ладонь Берии шлепнула по папке, лежащей перед ним.

— Мы обязательно ознакомимся с этими данными, — сказал Сталин, — и с этими, и с более полными, которые вы нам предоставите…?

— Завтра к вечеру, товарищ Сталин.

— Какие возможности народных волнений в Англии? Каково отношение английского народа к самоубийственной политике правительства?

— Берия чуть пустил взгляд. Теперь его голос утратил толику уверенности.

— К сожалению, маловероятна. Сейчас, во всяком случае. У них есть горечь поражения, обида на кабинет правительства. Но массовых выступлений и волнений ожидать пока не приходится. Более вероятна возможность волнений и каких-либо переворотов в истеблишменте. Нам точно известно, что против Черчилля объединилась могущественная группа, преимущественно связанных с Америкой бизнесменов и политиков. Но пока Черчилль стоит более-менее прочно. Сейчас он намерен начать реорганизацию системы государственного управления Метрополией. Пользуясь передышкой. В том числе и большую военную реформацию. Так что пока на серьезные волнения в Англии надеяться не стоит, к сожалению. Мы деятельно работаем в направлении Ирландии и Шотландии, поддерживая народно-освободительные движения в угнетенных регионах империи, но это дело не простое и не быстрое.

— Каково в целом ваше мнение по предложению?

— В целом… за. Я думаю, мы можем рискнуть.

— Хорошо… Это хорошо. Товарищ Маленков?

— Категорически против, — сказал, как отрезал, глава советского правительства. — Англичан действительно мало, менее шестидесяти миллионов. Нас с Германией как минимум в четыре раза раз больше, а с Европой будет и того больше. Но у англичан одна из самых передовых экономик мира. И они будут сражаться за свой дом. Английская армия показала достаточно высокие военные качества вдали от дома. Тем больше проблем будет, когда… если мы пойдем на приступ их домов. Для того, чтобы осуществить такой … проект, нам придется завязывать пояса очень сильно. Выносить часть военного производства в Европу. Понижать уровень жизни собственных граждан и оккупированной европейской зоны. А там и так не очень спокойно. Это чревато. Я думаю, это провокация Черчилля.

— Значит, вы против? — уточнил Сталин.

— Да. Категорически против.

— Хорошо… — протянул Генеральный односложно, так, что было непонятно к чему это «хорошо» относится.

— Хорошо, — повторил он более твердо, — мы поняли вашу позицию. Товарищ Великанов?

Великанов встал, поправил галстук привычным жестом школьного учителя старорежимной школы. Хотя он уже много лет как не вставал за кафедру, старые привычки остались. Каждое выступление Кирилл Александрович проводил как лекцию в экономическом ВУЗе, просвещая неразумных студиозов. Это безумно раздражало членов Политбюро и вообще всех, кому приходилось иметь дело с Наркомом государственного планирования, но Сталин ценил профессионализм профессора, и остальным приходилось мириться.

Великанов долго тасовал стопки бумаг, раскладывал пасьянс статистических выкладок, умещал «простыни» графиков, затем толковал их предельно занудно, и сухоинформативно, препарируя сырьевые запасы и индустриальные возможности Империи с точностью профессионального хирурга. Или патологоанатома.

— … таким образом, из всего вышеуказанного понятно, что предлагаемый нам, как сказал Георгий Максимилианович «проект»… очень… э-э-э… опасен. Британия гораздо слабее совокупной мощи передового союза главных социалистических держав мира. Но не будем забывать, что она по-прежнему вторая капиталистическая держава мира. С очень высоким уровнем и культурой производства. Их слабость — в ограниченности ресурсов и малочисленности населения. Еще пятнадцать, может быть чуть больше, лет, и мы с немецкими товарищами превзойдем англичан по всем без исключения показателям и параметрам. Наша победа — в отсутствии спешки и стабильном развитии. Этот путь долог, требует терпения, но он неизбежно увенчается успехом. Я против войны — категорически!

— Спасибо, ваша позиция понятна. Теперь давайте послушаем представителя военного ведомства. Борис Михайлович?

Начальник генерального Штаба откашлялся, тяжко, с надрывом. За последний год он сильно сдал, тяготы войны и военного режима оказывались слишком тяжелыми для стареющего маршала, но он по-прежнему оставался одним из самых опытных и грамотных военных Союза, автором «Наступления маршала Шапошникова», повергнувшего противника в Северной Франции. Борис Михайлович не мог себе позволить отдыха и перерыва.

— Что здесь можно сказать, товарищи… С военной точки зрения предлагаемая операция — откровенный бред. Со мной подробное письменное обоснование.

— Сейчас не нужно, подождет. Сейчас нужна ваша общая оценка, — сказал Сталин.

— Да. Повторюсь, предлагаемый нам план — бредовый по своей сути. У нашей страны есть техническая возможность все это организовать и выполнить. Но нет опыта.

Предлагаемая и требуемая координация, как собственных войск, так и действий с немецкими союзниками нам сейчас не по силам. В принципе.

— В принципе? — эхом отозвался Молотов. Берия протестующее сверкнул пенсне, Маленков и Великанов слушали с воодушевлением.

— В принципе, — твердо повторил Шапошников. — Не забудем, что Красная Армия — армия достаточно молодая и еще только набирающая опыт. Мы многому учились и многому научились. Но для того, чтобы организовать подобную операцию нам нужно еще минимум года три учебы и организации.

— Это ваше однозначное мнение? Не может ли быть так, что вы несколько… недооценили наши силы? — осторожно, но с ощутимым вызовом спросил Берия.

— Более чем, товарищ Берия. Я готов ответь за него своей карьерой, репутацией и … Шапошников не закончил. Но его прекрасно поняли.

— Так что же, немцы нас просто водят за нос? — с легким прищуром спросил Сталин.

— Не совсем. У немцев есть очень специфическая гордость и э-э-э некоторое чувство превосходства. Но и мы не лыком шиты. У нас не готовы просто так признавать их первенство и отчасти главенство. Поэтому любой план, который нам предложат, будет встречен в штыки.

— Это обычная практика Генерального Штаба и Армии — встречать в штыки предложения союзников из ложной гордости? — задал вопрос Берия.

— Нет, Лаврентий Павлович, это неизбежное корпоративное соперничество. Мы ведь не хотим, чтобы наши советские командиры чувствовали себя бедными родственниками, не так ли?

Отповедь была хороша, и Берия замолк, всем видом выражая неприятие и возмущение.

— Мой коллега Хейман должен был это учитывать, так же как и возможность того, что сведения о немецком предложении все же просочатся, — продолжил Шапошников так же ровно и плавно, словно ничего не произошло. — Поэтому нам предложили образ действий, который для нас категорически неприемлем и будет неизбежно отвергнут. Это не план. Это предложение совместного сотрудничества. План нам еще только предстоит создать.

Тихо стучали за окном капли талой воды, срывающиеся с сосулек. Оттепель, подумал Шапошников, вот и новая весна. Желтоватое, размытое тучами пятно солнца заливало комнату и людей ровным неярким светом. В тишине было слышно, как скребет в отдалении лопата — где-то далеко чистили от снега дорожки.

— Возможно ли то, что нам предлагают, с военной точки зрения, пусть и по совершенно иному… плану? — наконец спросил Сталин.

— Да, это возможно, — просто и буднично сказал Шапошников. — Но невероятно сложно и крайне опасно. Поэтому нужно решить — надо ли нам это.

И сразу все участники заспорили друг с другом и с начальником Генерального Штаба, как будто лопнула невидимая преграда, доселе заставлявшая их молчать. Главные слова были сказаны.

Совещание продолжалось еще почти час. По его окончанию члены политбюро без лишней спешки разошлись, погруженные в раздумья. Лишь Сталин остался и долго сидел, кутанный клубами дыма из принесенной референтом трубки, напряженно думая. Потом он долго, с полчаса или более ходил вокруг стола, заложив руки за спину.

И, наконец, решился. Для дальнейших действий ему понадобился шифровальный блокнот, карандаш и телефон. Сталин около десяти минут работал с ними. Дальше ему оставалось только ждать, и диктатор с головой окунулся в повседневную работу, временно вычеркнув из памяти все происшедшее.

Через четыре часа в огромный светлый зал совещаний Объединенного Министерского Контроля в Марксштадте вошел незаметный человек и передал запечатанный конверт одному из присутствующих на заседании кабинета министров Германской Демократической Республики — высокому светловолосому мужчине в гражданском костюме, но с безукоризненной военной выправкой. Собственно, сама телеграмма путешествовала от Москвы до Германии не более часа. Остальные три заняла передача ее по инстанциям, так, чтобы гарантированно запутать и потерять все ее следы в огромном ежедневном документообороте.

Тот, не дрогнув ни одним мускулом лица, положил конверт в карман, чтобы открыть его через час, в одиночестве и вооружившись своим шифроблокнотом. Через двадцать минут он получил несколько групп из трех чисел каждая. Адресат закурил длинную тонкую папиросу. И только выкурив ее полностью, до фильтра, достал с большого, во всю стену, книжного шкафа тонкую книжку в потертой серого цвета обложке — сборник статей русских философов на языке оригинала. Книга ждала этого момента с двадцать восьмого года. Он раскрыл ее на условленной много лет назад главе и начал соотносить числа — номер страницы, строка, буква в сроке. Числа складывались в буквы, буквы — в одну короткую фразу из девяти слов.

Он написал ответ, столь же лаконичный, подолгу обдумывая каждое слово, зашифровал его таким же образом — сначала через книгу, затем — получившиеся группы чисел — в уже более привычной кодировке. Вызвал секретаря.

— Отправить в порядке первоочередной срочности. Все совещания на сегодня и весь завтрашний день — отменить. На послезавтра — до полудня. Мне нездоровится. Вся текущая руина — обычным образом, через секретариат и канцелярию. И немедленно вызовите ко мне начальника охраны. Мне предстоит срочное и строго конфиденциальное путешествие.

Глава Монотонный рык моторов заметно изменил тональность, тяжелый Пе-8 снижался, заходя на посадку.

Василевский поежился, глубже спрятал озябшие ладони в теплые меховые рукавицы.

Визиты в Североамериканские Штаты и обратно давно стали для него рутиной, повторяясь не реже раза в три-четыре месяца. Визиты, но не полеты. Само по себе воздушное путешествие из Москвы с пересадкой во французском Бресте и дозаправкой на Канарах и Азорах было утомительно чрезвычайно. Вдобавок, Пе-8, пусть и в посольском варианте — не поезд со всеми удобствами железнодорожного транспорта, как бы не хотелось обратного. Проводить многие часы в алюминиевой банке с барахлившим подогревом, кутаясь в сотню одежек, было невыносимо.

В общем, Александр Михайлович имел мало оснований чувствовать себя несчастным и обездоленным судьбой. Хотя поначалу крутой поворот в его карьере, имевший место почти пять лет назад, ничего радужного не предвещал. Потратив много лет на терпеливое, кропотливое построение военной штабной карьеры, поднявшись до заместителя начальника Организационного управления ГШ, он однажды, без видимых оснований и предыстории был вызван на беседу лично к Сталину. Беседа длилась долго, переросла в небольшое застолье в узком кругу. Талантливый, перспективный, но не обладающий какими то чрезмерно выдающимися качествами заместитель начальника Генштаба оказался в окружении лидеров страны. Вел с ними беседы об экономике, перспективах будущих военных столкновений, давал беглые характеристики лидерам союзных, нейтральных и враждебных государств. Как принято писать в бульварных газетах прогнившего запада — «поутру он проснулся» заместителем Молотова — многолетнего бессменного рулевого внешней политикой СССР.

Перемена Василевского шокировала и поначалу огорчила, но опротестовывать назначение и вообще смену мундира на костюм-тройку он мог только у Сталина, который и являлся инициатором перевода. Поэтому, немного погоревав, Александр Михайлович обновил гардероб сообразно моменту и новым потребностям, стал ежедневно брать уроки английского, в т. ч. и усредненного американского варианта, и добросовестно впрягся в новое дело.

Дело оказалось интересным. Здесь не было привычных ему грузоперевозок, организации фронтового снабжения, расчета наступательных эшелонов, пересчета армий на эшелоны, а эшелонов на километры путей, и прочей математики, составляющей суть штабной работы.

Но, так же как и в армии, в дипломатии присутствовало то, что так привлекало Василевского — игра ума, состязание интеллекта, умение голой интуицией помноженной на опыт и толстые справочники угадать за противника те ходы, до которых тому еще только предстоит додуматься.

Он привык к новой работе. Привык к начальнику, отнюдь не на пустом месте прозванному зарубежными коллегами-соперниками «Господином «Не дадим ничего!»».

Не привык только к одному — перелетам и холоду. А главное — к кислородным маскам.

Маски были страшнее всего — и резких перепадов давления, и сухости высотного воздуха, и почти космического холода высоты.

Плена облаков закончилась. «Пешка» снижалась, разворачиваясь бортом к солнцу. В иллюминаторы ворвались солнечные весенние лучи и запрыгали, заскакали по салону, играя подобно новейшему изобретению «цветомузыкальный стробоскоп». Он посмотрел в иллюминатор, земля приближалась, на монотонно коричневом фоне проступали как детали на проявляемой пленке — маленькие разноцветные лоскутки полей, домиков, разнообразных строений. Было много зелени, очень много. И Василевский снова усилием воли подавил иррациональную, недостойную зависть. Зависть к более богатому, удачливому. К Североамериканским Штатам, которые засели на своем острове, земле обетованной, щедро обогреваемой двумя океанами и ими же надежно защищаемой.

Василевский потянулся, до хруста, расправил плечи, вытянул до упора ноги, растягивая мышцы. С наслаждением почувствовал, как кровь бодро заструилась по затекшим за время полета членам. Он не выспался, но хронический недосып был неизбежным злом и вечным спутником военных и дипломатов. Впереди была встреча, о которой договаривались лично руководители держав, все было рассчитано по минутам и для какого-то сна времен не оставалось совершенно.

Александру Михайловичу нравилась его работа, очень нравилась. Но в такие минуты и перед такими встречами он чувствовал некоторую ностальгию по прошлому. И ловил себя на мысли, что если бы в свое время он отказался, то все могло сложиться совершенно иначе. Продолжил бы военную карьеру, сейчас вполне мог бы быть заместителем Шапошникова, начальником управления, а там, кто знает, почему бы и не начальником Генерального Штаба СССР?..

Мечты, мечты… Чайник, невесомое создание снежной белизны, склонился в умелых руках, в такую же белоснежную и невесомо-изящную чашку устремилась струя темно-коричневой жидкости. Воздух наполнился терпким ароматом прекрасного чая. Василевский изобразил соответствующее моменту восхищение. Вообще-то он предпочитал кофе, пристрастившись к нему в последние пару лет, но президент Гарольд Ходсон полагал, что настоящий русский не пьет ничего кроме крепчайшего чая, и всегда самолично угощал гостей из СССР лично же заваренным напитком без сахара. Василевский давным-давно привык к кофе с молоком и медом, но не видел никакой причины для того, чтобы мешать гостеприимному хозяину проявлять обходительное внимание, тем более огорчать его отказом. Чай так чай.

Президент принял его тет-а-тет, хотя обычно на их встречах присутствовала его жена Барбара, и очень часто — вице-президент Франклин Рузвельт. Василевский часто удивлялся — насколько похожи президент и его «первый зам», вплоть до того, что оба абсолютно доверяли своим женам, считая их кем-то вроде ближайших советников на добровольных началах. И при этом, оба лидера были полярными противоположностями в отношении к европейским делам и социалистическим странам. Ходсон искренне полагал, что Штатам и коммунистам нечего делить, в этом большом мире каждому найдется место.

Рузвельт был давним основателем и предводителем группы агрессивного, внешнего развития и проникновения на европейские рынки. Как они уживались — понять было сложно.

Сегодня ни Рузвельта, ни Барбары Ходсон не было, это могло означать все, что угодно, от несерьезного отношения президента к вопросу, до как раз наоборот — предельно серьезного и нежелания посвящать в суть разговора даже ближайшее окружение.

— Чай, напиток богов, данный нам специально для того, чтобы искать в нем убежища от суеты бытия… Внешне президент был похож на «безумного профессора» из популярных в Америке историй в картинках — «комиксов». Пристрастие к белому, взлохмаченные седые волосы, непослушно торчащие в разные стороны, глаза, близоруко и доверчиво взирающие на мир сквозь стекла круглых очков в поцарапанной оправе. Высокопарный слог и склонность к отвлеченным велеречивым отступлениям. Он и выражался как профессор провинциального университета, слегка выживший из ума добряк и наивный мечтатель.

Александр Михайлович до сих пор со стыдом вспоминал, как искренне купился на этот тщательно культивируемый образ. Слава богу, в ту самую первую встречу, он был всего лишь помощником Молотова. А тот был старой прожженной лисой, ищущей каверзу в каждом слове и измерявшей успех по интенсивности возмущения в иностранной прессе.

Впрочем, Василевский был не одинок, даже сограждане считали Ходсона кем-то вроде Рождественского Зайца, слегка полоумным, который раз за разом угадывает верные политические и экономические ходы и решения именно в силу того, что «не от мира сего». Было забавно наблюдать, как нация, закореневшая в глубоком материализме и практичности, поддалась коллективной магии веры в силу удачи.

Но если у президента САСШ и было что-то от «сумасшедшего профессора», так это прекрасное образование и энциклопедические познания во множестве сфер знания. И ум — изощренный, острый как скальпель, безжалостный как штык. Иного и не могло быть у того, кто уже четвертый срок вел Штаты через бурное и опасное море политики тридцатых-сороковых годов, спасая от удушающего кризиса.

— Отведайте, мой скромный друг. Отведайте.

Василевский послушно отведал. Тем более, что оно того стоило — чай и в самом деле был великолепный. То, что ему сейчас было нужно — крепчайший напиток, изгоняющий из тела усталость и бодрящий разум.

Он еще раз окинул взглядом окрестности. Президент принял русского посланника не в Белом Доме, и не в каком-нибудь официальном здании, но в своей личной резиденции. На широкой и открытой веранде, окруженной тесным строем кипарисов. Василевский был привычен к советскому стилю политических совещаний вдали от шума и посторонних глаз — на дачах и закрытых точках. Но для американцев и персонально Ходсона это было нехарактерно. В живописных частных уголках решали, как правило, вопросы бизнеса, а не официальной политики.

— Благодарю вас, господин президент, ваш чай просто великолепен, — осторожно начал он.

Ходсон широко и искренне улыбнулся, излучая счастье и удовольствие от полученной похвалы.

— Признаться, при каждой встрече я удивляюсь вашему радушию и гостеприимству, — продолжил зондаж Василевский. — Но сегодня вы просто шокировали меня. Еще утром я мерз в самолете, — на этом месте его непритворно передернуло, — Теперь же мы ведем беседу в этой обители покоя и уюта… Он закончил предложение многозначительной паузой. Следовало выяснить, что скрывалось за встречей один на один вдали от всяческого официоза.

— Стремление укрыться от суеты большого города, мой друг, всего лишь тяга к покою, естественная для человека в моем возрасте, — добродушно и бесхитростно ответил Ходсон, но в его близоруко прищуренных глазах прыгали веселые чертики, а в морщинках у уголков рта таилась улыбка. Опытному Василевскому это сказало многое.

Ни тени эмоции не могло проскользнуть вовне помимо желания президента. На мгновение Александру Михайловичу захотелось отбросить в сторону все тонкости и хитросплетения дипломатического этикета и завести предельно откровенный разговор. Но только на мгновение.

— Да, тяжкая ноша государственного деятеля зачастую утомляет даже лучших из нас… Нет, подумал он, ну как все-таки хорошо, что у меня оказались способности к изучению иностранных языков. Теперь можно вести разговор совершенно на равных, свободно ориентируясь во всех тонкостях и игре слов английского языка.

— Итак, что составит предмет нашего разговора сегодня? — спросил Ходсон, сделав глоток и внимательно гладя на Василевского поверх чашки, исходящей ароматным паром.

А вот теперь наступил самый важный момент. Василевский уже не один год трудился на дипломатическом поприще, он был умен и успешен. Но сейчас чувствовал себя идущим по тончайшему льду.

— Я бы хотел побеседовать об Англии… Он замолчал, давая возможность Ходсону принять либо отвергнуть тему.

— Да, старая добрая Англия, — подхватил президент, — это весьма достойный повод для разговора. Но какой из аспектов интересует вас больше всего?..

Тема была принята и принята достаточно благосклонно, теперь уже президент сделал многозначительную паузу. Они перебрасывались словами как шариками, сделанными из тончайшего стекла, осторожно отправляя собеседнику скупые, тщательно продуманные фразы, и не менее осторожно принимая ответные. Со стороны их диалог мог показаться ни к чему не обязывающим разговором двух старых добрых друзей, но только со стороны.

Здесь не было ни одного лишнего движения, ни одного слова, которое не было бы тщательно измерено, взвешено и только после этого — произнесено.

— Нежелание англичан примириться с неизбежностью весьма огорчает нас всех. Это неразумно и недальновидно.

— Всегда тяжело признать свои ошибки и принять их последствия. Прямой взгляд в лицо действительности — удел сильных.

— К сожалению, фактическое положение англичане не в полной мере соответствует их притязаниям.

— Друг мой, кто может объективно оценить соответствие желаемого и действительного?..

Только Всевышний, а он весьма скуп на общение с нами, детьми Его.

— Быть может, быть может… Однако, бывают времена, когда даже невооруженный взгляд позволяет оценить суть вещей, не говоря уже о более … специфических средствах.

— Не буду спорить, отсюда, из-за океана, видно гораздо хуже, нежели вам и вашим немецким друзьям. Строго говоря, отчасти я склонен согласиться с вами. Британский лев переживает не самые лучшие времена… Улыбка, это было самое сложное. Она должна была быть легкой как взмах крыльев бабочки, но при этом зримой, полностью и исчерпывающе отражать все тончайшие оттенки мысли хозяина, но при этом быть абсолютно естественной в каждый момент.

— Мы стремились всеми силами решить вопрос к всеобщему благу. Но, увы, наши старания раз за разом разбиваются о … некритическое восприятие английских лидеров.

— При некотором желании их можно понять, — дипломатично заметил Ходсон.

— Это факт, и ваше замечание справедливо. Но хотел бы отметить, что наши действия преследовали своей целью лишь защиту наших исконных интересов и самозащиту. Если же нам и приходилось иногда превышать разумную меру, то исключительно из опасения и отсутствия опыта.

— Быть может, быть может… Это дискуссионный вопрос, но опять таки мы здесь можем быть недостаточно осведомлены о далеких событиях.

— Наилучшим образом о наших намерениях свидетельствуют наши последние предложения и действия. И мы, и немецкие товарищи хотели бы завершить этот неприятный и разорительный конфликт. По многим причинам. Война — тормоз прогресса, экономики и торговли. Тот, кто воюет, вынужден экономить, и не может позволить себе все, что считает необходимым в потребных количествах… — Да, это весомый довод в пользу скорейшего завершения вашего конфликта.

Александр, — доверительно склонился президент к Василевскому, — скажу вам откровенно и конфиденциально, мы так же приложили немало сил, стремясь убедить британских коллег в бесперспективности их упорства. Но, к сожалению, безуспешно. Их трезвый взгляд туманит горечь поражения и, что более значимо, потери, которые вы им причинили.

— Нам кажется, что это пагубнее заблуждение уже неискоренимо. Более того, оно уверенно прогрессирует. Возьмем хотя бы последние угрозы господина Черчилля… — Не сомневаюсь, что это доставляет вам много неудобств, — согласился Ходсон.

Боже, дай мне сил, я в тебя не верю, но если ты есть, дай мне силы пройти по этому лезвию, взмолился Александр Михайлович. Ничего не сказать прямо, но не упустить ни одной малости. Не назвать ни одной вещи своим именем, но получить совершенно однозначный ответ.

..а ведь сейчас я мог быть уже заместителем начальника генерального Штаба… — Мы находимся в достаточно неловком положении. С одной стороны, мы готовы к мирному разрешению, разумеется, с учетом нового баланса сил, коль скоро он имеет место быть. Но, учитывая последовательное неприятие английской стороной всех наших инициатив, нам приходится учитывать и менее благостный вариант… Чай почти остыл, Василевский пил, не чувствуя вкуса. Легкий ветерок холодил лицо, очень кстати, не позволяя собраться мельчайшим капелькам пота. Слово было сказано.

— Да, нам тоже приходится учитывать такую возможность, — сказал, наконец, после довольно продолжительного молчания президент. — И хотя эти события происходят вдали от нас, нам объективно необходимо выработать некое… отношение к ним.

Василевский устал держать улыбку и спрятал секундную гримасу в чашке, сделав очередной глоток. Получилось очень естественно — смена выражения с безмятежноулыбчивого на сосредоточено-внимательное.

— Мы сожалеем по поводу развернувшейся за океаном войны, — ровно и монотонно заговорил президент, — хотя эти события происходят далеко от нас, они нарушают законы божеские и человеческие, противореча природе и морали. Мы равно осуждаем все стороны конфликта. Потому, что в подобного рода ситуациях практически невозможно указать однозначного виновного и зачинателя. Разумеется, мы были бы совершенно не рады дальнейшему развитию ваших… разногласий. Более того, это было бы совершенно неприемлемо. Но, к сожалению, Соединенные Штаты лишены возможности каким либо образом повлиять на ситуацию. Мы скорбим о печальной участи народов Европы, которые никак не обретут покой и мирное процветание. И надеемся, что вы сможете своими силами разрешить все разногласия.

— Ваши слова вселяют в меня надежду, господин президент, — сказал Василевский, — однако, зачастую мысли лидера слишком глубоки, чтобы их смысл и дальновидность могли оценить его советники и помощники. Насколько они разделяют ваши идеалы?

— Америка — демократическая страна, с давними традициями свободы мысли и действия. Но наша сила заключается в умении сочетать свободу и необходимую самодисциплину. Не скрою, далеко не все мои коллеги разделяют мои… идеалы. Но я приложу все старания, чтобы уделом моей страны стал мир и торговля, а не война и разрушение. И я отнюдь не одинок в этом стремлении. Свободный мир, в котором свободные люди свободно продают и покупают — вот наша цель, и мы посильно будем стремиться к ней.

— Ваши намерения вызывают у меня чувство глубокого уважения. Не будете ли вы против, если я донесу вашу принципиальную позицию до внимания моих советских коллег?

— Нисколько. Разумеется, при условии, что это откровение не станет достоянием широкой общественности. Сказанное в тиши и покое, в дружеской беседе за чашкой чая может быть превратно понято и ложно истолковано… как принято говорить у вас — «широкими народными массами».

— Господин президент, я слишком ценю те дружеские отношения, что, смею надеяться, связали нас, несмотря на различия в происхождении, вере и убеждениях. Можете быть абсолютно уверены, наша дружеская беседа никогда не станет достоянием недоброжелательных ушей.

Они выпили еще по чашке, и Василевский вежливо откланялся. Немедленно по возвращении в посольство, он отправил шифротелеграмму в Москву. Ее доставили Сталину через час после того, как он получил ответ из Марксштадта.

Генеральный секретарь долго сидел, положив их бок о бок — два листка папиросной бумаги, несколько коротких слов на каждом. Наконец, он поднял телефонную трубку.

— Вызовите товарища Хлопотина. Немедленно.

Поздним вечером, когда пока еще по-зимнему ранняя и холодная ночь опускалась на засыпающую Москву, от неприметной станции на окраине города отошел небольшой состав из семи вагонов. Его тянул внешне совершенно неотличимый от обычного Д/А20(л), но изготовленный по специальному заказу, бронированный тепловоз, перед собой он толкал контрольную платформу.

Мрачный и черный как государственная тайна, теряясь во тьме — ни одного огня кроме проблескового маячка, ни проблеска в плотно зашторенных окнах — поезд литеры «А», набирая скорость, двинулся на запад.

Глава Смеркалось. Легкий вечерний морозец щипал кончики ушей и нос. Привыкший к американской жаре и африканскому пеклу Солодин чувствовал себя неуютно даже в куда более теплой Европе, а здесь просто замерзал, вызывая подтрунивание и шутки сослуживцев, очень осторожные и деликатные. Но сейчас он не шел, а буквально летел, с нетерпением ожидая, когда из-за поворота появится небольшой одноэтажный домик из четырех комнат с чердаком и пристройкой, старенький, покрашенный облупившейся синей краской. Но родной, в котором его ждет жена, ужин и семейный вечер.

Возвращение домой было для Солодина праздником. Небольшим, зато почти ежедневным. Обычным людям трудно понять удовольствие, которое можно получить просто от приближения к дому (пусть не собственному, пусть всего лишь съемному, но все же отдельному и почти своему), от предвкушения встречи с женой, домашнего ужина, неспешной беседы на сон грядущий. Оценить волшебство домашнего очага и семейной жизни в полной мере может лишь тот, кто много лет спал под открытым небом и считал за большой деликатес кусок мяса, сырой внутри и торопливо обугленный снаружи. Про женщин же милосердно умолчим.

Поэтому Солодин бодро шел домой, быстрым, размашистым шагом, жизнерадостно размахивая портфелем. Жить было весело, жить было хорошо, как и обещал товарищ Сталин. Во всяком случае, полковник старательно и вполне успешно себя в этом убеждал.

К напутствию Черкасова он отнесся очень серьезно. Разговор с генералом стал своего рода толчком, сдвинувшим с горной вершины долго скапливавшиеся пласты снега.

Солодин всегда думал быстро, а долгие годы опасной жизни приучили думать еще и правильно, поэтому одного разговора ему хватило для переосмысления последних шести месяцев своей жизни. Переосмысления, извлечения уроков и прокладки дальнейшего жизненного курса.

Он поздоровался с припозднившимися соседями, те вежливо ответили. Среди местных новые соседи были в большом авторитете как люди «городские», образованные и вообще хорошие. Хотя некоторое отчуждение все же имело место. Для жены переход от московской жизни к условиям и быту среднероссийской глубинки был слишком резким и быстрым. Она сосредоточилась на ведении хозяйства и обустройстве очага. Сам же Солодин воспринимал свое новое положение как временное, и не стремился завязывать новые связи. Да и в целом гражданская жизнь не то, чтобы пугала его, скорее была глубоко чужда.

Теперь, по-видимому, следовало исправлять упущения, заново со всеми знакомиться и вообще осваивать новую роль.

Солодин допрыгал оставшиеся метры, стараясь не запачкать штиблеты, привычно и витиевато ругнувшись в адрес бесхозяйственных домоправителей, ленящихся разобраться с лужами и вообще с дорогами. Прикинул, что вообще не знает, кто и как отвечает за состояние дорог и уборку улиц, нужно выяснить. Для начала же не ждать милостей от победившего пролетариата, а найти песка и засыпать пару квадратных метров у калитки.

Аккуратно отпер калитку, мимоходом отметив, что собственноручно выструганный заборчик стоит твердо, как французские бетонные капониры. По-хозяйски проверил ход калитки.

Хоум, свит хоум, вспомнилось ему по пути к домику, пролегшему по дорожке из битого кирпича. Вот я и дома, подумал он, доставая ключ.

Дверь оказалась открыта. Солодин удивился, жена всегда запиралась. Тревога слегка кольнула сердце. Он замер в прихожей, тихо поставил портфель в уголок, повел плечами, сжав кулаки. Стараясь не скрипеть половицами, одним бесшумным шагом оказался у внутренней двери и резко распахнул ее, чуть пригнувшись и по-бычьи наклонив голову.

— Здравствуй, — приветливо обернулась жена, колдовавшая у стола.

Вот ведь, черт возьми, слегка расстроился Солодин. А ведь едва не ворвался с кулаками наперевес… — Здравствуй, милый, — повторила Вера, обнимая его.

Солодин привычно подхватил ее пятьдесят килограммов, высоко поднял на вытянутых руках и закружил по комнате, с легкостью балерины перемещая свою огромную тушу меж стульев и прочих предметов мебели. Она, как обычно, протестующе пискнула, крепко схватив его запястья, которые едва могла обхватить миниатюрными ладошками.

— Здравствуй, дорогая, вот я и вернулся, — добродушно сказал он, осторожно и нежно опуская ее.

— Медведь! — с наигранной обидой воскликнула она, хлопнув его по плечу.

— Да, я такой! — отозвался Солодин через плечо, возвращаясь в прихожую, снимая пальто. Что-то все-таки не давало покоя, какая то странность в окружении. Незапертая дверь, легкая натянутость в веселье и радости любимой жены.

— Руки мыть, костюм снимать, — деловито командовала Вера, расставляя столовые приборы на столе в гостиной.

— Будет исполнено, госпо… товарищ командир! — бодро отрапортовал Солодин., переходя в кухню, к умывальнику. — Свет очей моих, о, луноликая дива, полторы бирюзы в словах твоих, алмаз блестит на кончике языка твоего! Почему ты так хмура и кто был у нас в гостях?

— От чего ты так решил?

— Ну, как же, — он повысил голос, перекрывая звон воды, стекавшей из эмалированного бачка. С довольным фырканьем ополаскивал лицо.

— … Ты не закрыла дверь, в доме пахнет одеколоном, не моим, ты надела новую кофточку, которую привезла из столицы, но так и не достала из чемодана. А еще на кухне я вижу три вилки и три ножа вместо двух — сообщил он, возвращаясь в гостиную, растирая озябшие мокрые ладони полотенцем. — Это не адюльтер, иначе ты была бы осторожнее. Вы ведь, женщины, очень хитрые, — он подмигнул ей. — Поэтому я думаю, приходил гость, нежданный, но приятный. И он вернется к ужину. Кто это был?

— Феликс, — тихо ответила она. — Феликс проездом.

День прошел слишком хорошо, чтобы быть испорченным так вот сразу и бесповоротно.

Солодин, сделав некоторое усилие, улыбнулся натянутой улыбкой.

— Вот и хорошо, родня — это всегда хорошо.

— Он переночует у нас? Ты не против?

На этот раз улыбка потребовала больших усилий, но Солодин справился и с этим.

— Конечно, — почти гладко соврал он. — Я пойду пока прилягу.

— День тяжелый? — забеспокоилась Вера. — Может, чаю? Еда еще не готова, но чайник горячий. Есть печенье, могу хлеба отрезать.

— Нет, спасибо. Просто полежу. Минут пять-десять.

Лежание растянулось на добрые полчаса. Солодин растянулся в спальне на широченной дореволюционной кровати, в очередной раз появился причудливой игре судьбы, соединившей это монументальное, полированного дуба сооружение минимум купеческого ранга и скромное серенькое одеяло фирмы «Красный ткач» (хотя нет, ведь у коммунистов нет фирм, поправил он себя). Бездумно лежал, отмечая быстро слабеющий дневной свет и силуэт Веры, мелькавший сквозь полуоткрытую дверь. Из кухни струились дивные запахи, но он их не замечал.

Родственников жены Солодин не то, чтобы не любил. Он их просто не переносил. С точки зрения бывалого наемника, прирожденного солдата и просто сурового одиночки рафинированная новобретенная родня была ошибкой природы. А худшим из них, безусловно, являлся Феликс — старший брат Веры, «подающий большие надежды»

лейтенант, какая то мелкая сошка в Управлении картографии и топографических исследований Наркомата обороны. Франт и пижон, с тонюсенькими усиками в стиле американских гангстеров. Усики бесили Солодина больше всего, напоминая о некоторых эпизодах «работы» в Южной Америке.

До тех пор, пока Солодин был командиром дивизии, удачливым выдвиженцем и вообще «первым парнем на деревне», как иногда в шутку называл сам себя, стороны хранили нечто вроде нейтралитета. Свои чувства Солодин не то, чтобы скрывал, скорее, не афишировал. Родня отвечала ему тем же. Теперь же дело обстояло совсем плохо. Самому полковнику было на это совершенно наплевать, но семейный разлад больно бил по любимой женщине. Поэтому по мере сил Солодин смирял чувства и при редчайших встречах надевал маску холодной вежливости.

Как сегодня.

Совсем стемнело. До тихого пригорода уличная электрификация еще не дошла, поэтому лунный свет беспрепятственно лился в окно. Где-то выла собака. В гостиной призывно стучали расставляемые тарелки.

Пора, подумал Солодин, пора вставать и идти в бой. И, словно отвечая его мыслям, громко хлопнула калитка, кирпич дорожки зашуршал под шагами. Пришел Феликс.

Несмотря на определенную натянутость, ужин в целом прошел не так скверно, как ожидал Солодин. Вера превзошла саму себя, мобилизовав все невеликие кулинарные таланты и угостив мужчин вполне удобоваримым куриным супом и жареным мясом с картошкой. И даже переборола неприязнь к алкоголю, выставив небольшой графинчик с водкой. Водка была плохой, скверно разбодяженный спирт, выгнанный не иначе как из табуретки, но Солодин оценил смелость и самоотверженность жены, набравшейся смелости пойти в магазин и купить ненавистный продукт.

Ели в молчании, лишь изредка нахваливая еду и прося передать соль. После ужина завязался разговор. Брат и сестра с жаром обсуждали последние новости московской жизни. Точнее, Феликс рассказывал, а Вера заворожено слушала. Казалось, это было невозможно, но Феликс пал в глазах Солодина еще ниже. По глубокому убеждению полковника, мужчине не подобало не просто разбираться, но даже просто интересоваться такими вещами как новая прическа светской дивы с очень русским именем Элен, и тем более подробностями ее романа («Сущий мезальянс, просто вопиющий!») с каким то офицером из Генштаба. Феликс разбирался и очень хорошо. Когда он с искренним возмущением рассказал сестре, как штабист без всяких комплексов навешал люлей какому-то светскому персонажу за неосторожное слово в свой адрес, Семен заочно проникся к неизвестному офицеру глубочайшей симпатией.

Наконец Солодин просто извинился, сослался на усталость и покинул компанию. Кровать снова приняла его, но на этот раз мысли у полковника были тягостные. Очень тягостные.

Он и раньше понимал, что его жене очень не хватает привычной столичной жизни.

Московская девочка «из хорошей семьи», с детства вращавшаяся «в приличном обществе» новой советской элиты, она внезапно и жестко была выдернута из привычной жизни. И окунулась резко, с головой, в жизнь совершенно иную — из светлой и яркой Москвы в небольшой провинциальный городок, от высоких новостроек центра — в съемные деревянные домики, из образованного светского общества — в совершенно иной круг людей по-своему хороших, не менее умных, но совершенно иных. Не знающих иностранных языков, не читающих в подлинниках классиков мировой литературы, слыхом не слыхивавших про особенности культуры эпохи Раннего Возрождения. Иногда пьющих. А то и не иногда. Иногда дерущихся и скандалящих. Для дочери преподавательницы изобразительных искусств и потомственного офицера, помнившего еще русско-японскую, эта жизнь была пугающая, вызывающе неприятна и невыносима.

Солодин понимал это разумом, но не сердцем, кроме того, последние месяцы он был всецело поглощен обустройством на новом месте и осторожным зондажем возвращения к прежнему положению.

Пожалуй, только теперь, увидев горящий, полный тоски взгляд Веры, услышав ее прерывающийся голос, он понял, насколько тоскует его любимая, как сильно ей не хватает прежней жизни. От злости на самого себя хотелось что-нибудь разбить. Ну, или хотя бы закурить, забыв давний обет воздержания от табачного зелья.

Голоса в гостиной стихли, затем хлопнула дверь гостевой… Несколько минут слышался лишь скрип дощатого пола под шагами Веры, легкими и неуверенными, она мерила кругами комнату, то нерешительно приближаясь к спальне, то отступая. Пора брать дело в свои руки, подумал полковник.

Она ощутимо вздрогнула, почти испуганно, когда муж шагнул ей навстречу из полутьмы.

— Давай, поговорим, — предложил он сам.

— Давай, — с видимым облегчением, но с ноткой напряжения и испуга отозвалась она.

Они сели друг против друга за стол, Солодин взял было ее ладошки в свои мощные маховики, но она резко вырвалась. Полковник с легким изумлением приподнял бровь, сложил руки перед собой.

— Слушаю, — сказал он.

— Семен… — неуверенно, очень неуверенно начала она.

Порывисто стала, нервно процокала каблучками вокруг стола. Снова села, судорожно сжала руки на груди. Солодин терпелив ждал.

— Семен, тебе не кажется, что мы живем… неправильно?

Началось, тоскливо подумал Солодин, не миновала меня чаша сия.

— Поясни, — сдержанно попросил он, надеясь, что ошибся. А Феликс — козел, подумалось неожиданно. Явно с его подачи началось.

— Дорогой, ну как мы живем… Вот как мы живем? — она снова вскочила, на этот раз едва не опрокинув стул, снова заходила туда-сюда, ломая тонкие пальцы. Она говорила все громче, теряя самообладание, быстро, словно торопясь, наконец-то выговорить наболевшее.

— Мы были такой замечательной парой! Ты — такой … большой, такой завидный, такой… с таким будущим! Рядом с тобой я чувствовала себя как за броней этих ваших… самоходов! Я могла заниматься тем, что мне нравилось… Вот, что значит воспитание, отметил Солодин, даже в таком расстроенном состоянии — все равно грамотное построение речи.

— … Еще немного и ты стал бы генералом. Какая нас ожидала жизнь! Какая у нас была жизнь! А теперь… Теперь ты здесь. И я здесь. Ты больше не командуешь дивизией, и полком не командуешь. А я учу местных недорослей иностранным языкам. Ну, зачем им иностранные языки?! Зачем им французский и немецкий, если им нужно в первую очередь учить родной, русский? Без ошибок читать и писать на нем?! Ну, какие у нас здесь виды, что нас здесь ждет? Как мы будем жить дальше? Дадут домик побольше? Добавят разряд?

Накинут пару рублей к окладу? И я буду ездить раз в две недели в Москву. К родным и друзьям, объясняя им, что… Она запнулась, оборвав себя на полуслове.

— Что твой муж — споткнувшийся неудачник, — закончил Солодин. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки. — Достаточно, я тебя понял.

— Что?.. — непонимающе спросила она.

— Я понял тебя, — терпеливо повторил он, — сядь.

Она села. Бледная, растерянная, раскрасневшаяся.

— Дорогая, я военный, — начал Солодин, — это значит, что я мыслю так: оценка проблемы, постановка задачи, поиск путей достижения. Проблему я понял — ты считаешь, что мы низко пали. Задача, как я понимаю, — вернуть прежнее положение.

Теперь осталось решение. Ты затеяла это разговор, чтобы просто выговориться или подтолкнуть меня к какому-то действию?

Она растерялась, бросила быстрый взгляд на дверь гостевой комнаты, даже чуть развернулась в ее сторону, словно в ожидании поддержки.

Солодин встал, обошел стол и обнял ее, чувствуя, как быстро бьется ее сердце, быстро, как у маленькой птички. Зашептал в пахнущие приятной чистотой русые волосы, пушистые и легкие как пух.

— Малыш, я все понимаю, извини меня, я слишком собой увлекся, все время на работу. О тебе не думал, совсем стал свиньей. Но я все исправлю, честное слово, у меня тут одна штука придумалась, только немного подождать и поработать надо… Она подняла голову, встретившись с ним взглядом, прижалась сама, крепко и сильно.

Кончики ее волос щекотали ему нос, на виске билась едва заметная синеватая жилка, оттеняя матовую нежность кожи. Солодин почувствовал, что теряет голову и тонет в синеве ее глаз.

— Может быть, ждать не нужно, — тихо, очень тихо, прошептала она. — Все еще можно исправить… Солодин замер. Нахлынувшее влечение ушло, как волна в отлив.

— Поясни.

Она прижалась еще теснее, он осторожно, но решительно разомкнул ее объятия, нежно, но вместе с тем отстраненно отодвинул ее от себя, как статую из хрупкого фарфора.

— Поясни, — повторил Солодин. — Но прежде подумай. Подумай над тем, что хочешь сказать.

Ему показалось, будто едва слышно скрипнули доски в гостевой. Словно кто-то осторожно подслушивал.

Она колебалась мгновение, не более. А затем выпалила, как в ледяную воду бросилась:

— Здесь нечего думать! Нечего! Тебе не нужно было ссориться с тем заезжим! Из штаба!

Всего лишь не нужно было с ним ссориться. Но все еще можно справить. Феликс поговорил… Против воли, чувствуя, как в душе закипает бешенство, Солодин залюбовался ей. Она была прекрасна даже сейчас, чуть растрепанная, раскрасневшаяся от гнева. Но любовь, симпатию и восхищение уже перекрывало тяжелое, поднимающееся как приливная волна бешенство.

— Дорогая, — процедил он сквозь зубы, — я ни с кем не ссорился, и тебе об этом говорил. Я попал под общую разнарядку. Из действующей армии убирали ставленников и выдвиженцев Павлова. Мой конфликт с Шановым ничего не добавил и не убавил. И ничего с этим сделать было нельзя. Ни-че-го. Сейчас я стараюсь исправить то, что случилось. И твой скандал мне в этом никак не поможет.

— У тебя плохо получается! — выпалила она. — Плохо. Медленно! Может быть, нужно послушать того, кто может помочь? Что-то изменить? От кого-то… отказаться?!..

Она замолчала, увидев, как замерзло его лицо, превратившись в маску.

— Отказаться… — эхом повторил Солодин. — отказаться.

Он быстро шагнул к гостевой. Ударом ноги распахнул настежь дверь, едва не выбив ее.

Вера пискнула у него за спиной.

Феликс не подслушивал, он лежал на кровати, одетый. Солодин сгреб его за лацканы пиджака и рывком вздернул.

— Твоя идея? — коротко спросил полковник.

— Моя.

Следовало отдать Феликсу должное, он не впал в панику, что было бы естественно — тщедушный москвич был на голову выше Солодина, но в два раза уже в плечах.

— И от кого же мне следует отказаться? — спросил Солодин, крепче сжимая хватку правой, подтягивая родственника почти вплотную. Левая рука плотно легла на горло гостю, чуть сжав.

— Сам знаешь.

Феликс отворачивался, щурился, но до последнего старался не отводить взгляд, держа марку.

— Наобещал ей золотых гор, соблазнил ярким мундиром, ну как же, кондотьер в сверкающих доспехах, герой, настоящий кабальеро! — быстро, зло заговорил он, — теперь свалился сам и потащил ее за собой. И это еще не предел падения, так можно и на севера загреметь. Вот так, не герой, не командир, а всего лишь опальный лектор. А мы стараемся исправить, что ты запорол.

— А что такое совесть и честь ты знаешь, спаситель?

— Ой-ой-ой, какие высокие принципы! Наемник, шатавшийся по всему свету, убивавший за горсть мятых банкнот, сейчас покажет нам высокую мораль! А когда ты в Испании интриговал, так же совестился? Когда чужое снабжение перехватывал, задачу выполнял, а соседи без снарядов сидели и расследования огребали? А когда твой разведбат «трофеил»

по всей Франции, с кем он делился, не подскажешь!? Изумрудный гарнитур, что на день рождения подарил Вере, оттуда, из твоей доли? Моралист хренов! Я говорил с кем нужно, и не только я. Отец просил за вас. Откажись сам знаешь от кого, признай, что ошибался, что осознаешь и все… Феликс осекся, замолк, покрывшись мертвенной бледностью. Позади охнула Вера.

Солодин медленно, очень медленно, рывками, опустил занесенный кулак. Заговорил веско, раздельно, отчетливо.

— Запоминай, родственничек. Я и шатался, и убивал. И трофеи собирал. У меня гибкая мораль, но жесткие принципы. Я подсиживал, интриговал и вообще боролся за место под солнцем. Но в руку дающую никогда не плевал. Никогда, понял?

Он встряхнул Феликса как тряпичную куклу, у того громко лязгнули зубы, но он гордо молчал.

— Павлов меня заметил и поднял, — продолжал Солодин. — Тянул и толкал. От интербригадовца до комдива. Я ему за это благодарен и не предам никогда. Это — принцип. Поэтому… катись отсюда. И не приезжай больше.

Он разомкнул хватку, Феликс с облегчением перевел дух, потер шею.

— Убирайся, — бросил Солодин, отворачиваясь.

Он стоял, бездумно глядя в окно, скрестив руки за спиной. Позади шумел Феликс, собираясь, тихо всхлипывала жена, они о чем-то говорили. Быстро и жестко — Феликс, жалобно и прерывисто — она. Солодин не слышал, мыслями он был там и тогда. В Москве, почти полгода назад.

Когда Павлов только недавно был отстранен от командования фронтом и помещен под домашний арест. Точнее не под арест. Ему просто было рекомендовано побыть и подумать. Сталин, вложивший немало сил и терпения в свою армию ожидал от нее гораздо большего. Вождь был в ярости от огромных потерь понесенных при прорыве обороны французов, от неуклюжих маневров корпусов и армий, особенно на фоне дерзких и стремительных действий немцев. Он твердо намеревался организовать показательное зрелище. Павловские ставленники так же попали под общую метлу, в том числе и Солодин, отозванный в Москву на предмет объяснений — как получилось, что за неделю боевых действий от его дивизии осталось меньше половины списочного состава. Тогда он совершил не то самый смелый, не то самый глупый поступок в своей жизни, придя в гости к опальному комфронта… Феликс ушел. Из гостиной доносилось тихое всхлипывание жены. Тикали часы. Где-то в соседних дворах завели унылый перелай дворовые псы.

Солодин думал.

Вера плакала, горько и тоскливо, словно слезы могли смыть всю горечь последних месяцев., невнимание мужа, крушение планов. Все, что камнем лежало на сердце.

Скрипнули половицы под шагами Солодина. Он постоял немного рядом, глядя на ее худенькие плечи, вздрагивающие под шалью. Затем опустился на колени, крепко, но вместе с тем нежно сжав ее плечи.

— Прости меня, — тихо сказал он. — Прости. Я виноват. Тебе от этого не легче, но… прости. Посмотри на меня.

Она отвернулась. Его ладони поднялись выше, нежно, но твердо охватили ее виски.

— Посмотри на меня, — повторил он, — я хочу сказать тебе важное.

— Если я тебя разочаровал, я не держу тебя. Завтра же отправлю тебя домой и не стану удерживать больше. Если ты хочешь домой, к семье — пусть так и будет.

Он помолчал, подбирая слова.

— Я не буду тебе ничего обещать. Я не знаю, что будет со мной завтра. Мне уже не командовать и не воевать. Но я могу пойти по преподавательской линии, мне обещали помощь и даже, возможно, возвращение обратно, в Москву. И пойду. Но как все сложится — никто не знает. Ты сама видишь, в каком сложном мире живем. Я могу тебе только пообещать, что сделаю все, чтобы ты была счастлива со мной. Чтобы ты больше не чувствовала себя несчастной. Чтобы ты вернулась к жизни, которую вела раньше.

Подумай… и выбери. Не сегодня. Чтобы не сделать ошибки, чтобы не спешить. Завтра.

Она сидела, зябко закутавшись в шаль, как в мантию. Через открытую дверь прихожей было видно, как муж собирался. Натянул пальто, опустил уши шапки.

— Куда ты собрался? — тихим, севшим голосом спросила она, глядя в сторону.

— Пройдусь, — сказал он, натягивая перчатки, — надо кое-что обдумать.

— Семен… — Да?

— Тот гарнитур… Те изумруды… Феликс говорил правду?..

— Нет. Это семейная ценность, — решительно и жестко произнес он. — Единственная, что осталась от прошлой жизни, когда мы с отцом бежали от революции.

Громко щелкнул выключатель, лампочка прихожей погасла. Хлопнула входная дверь, порыв холодного ветра заставил ее еще больше завернуться в теплую шерсть шали.

Глава Самолет Шетцинга в сопровождении истребительного эскорта поднялся с аэродрома и взял курс на северо-запад, унося шефа инспектировать войска армейской группы «F». Так был сообщено очень узкому, примерно полтора десятка человек, кругу лиц, причастных к вершинам власти Германской Демократической Республики. Гораздо меньше, четверо знали, что на самом деле «Грифон» номер «ноль» был пуст, а сам шеф в обстановке глубокой секретности выехал на инспекцию подземных лабораторий проекта «МЕ»

посвященного атомной энергетике. Но только сам Шетцинг и начальник его личной охраны знали, на каком неприметном переезде их состав сменил маршрут и понесся на восток, навстречу своему двойнику, отбывшему из Москвы.

Они встретись глубокой ночью, на полустанке южнее Бреста. Даже луна скрылась за тучами гонимыми обеспокоенным ветром. Восточный состав уже ожидал западного собрата и стоял неподвижно, мертвой молчаливой глыбой, ожидая, пока новоприбывший, окутанный облаками пара, пройдет по параллельной колее, занимая позицию строго напротив, борт к борту. Они стояли так несколько минут, укрытые сверху крышей большого сквозного пакгауза, пока заранее прибывшая на место охрана улаживала формальности. Быстро и слажено, как будто им приходилось делать это ежедневно, немногословные люди в темных одеждах, с пистолетами-пулеметами заняли свои позиции, охватив станцию плотным кольцом наблюдения и защиты. Подняли в небо рыльца зенитные автоматы, на заранее обустроенных позициях развернулись замаскированные пулеметные расчеты.

Небольшая группа из четырех человек в течение четверти часа проверила всю слаженную систему, убедившись в идеальной точности соблюдения плана. Только после этого она в свою очередь разделилась на группы по два, каждая из которых направилась к «своему»

составу. Там дважды повторилась одна и та же картина — условленный стук в броневой борт, открытая заслонка, короткий диалог.

После этого восточный состав ожил, исторгнув из недр команду монтеров, в течение пяти минут соединивших два параллельных вагона закрытым переходом из стальных панелей.

Завершив работу, монтеры исчезли, так же как и появились, быстро, незаметно, бесшумно. Теперь составы стали одним целым, закрытым от любого постороннего взгляда. Две металлические громады и сотня человек вокруг с одним приказом: защищать любой ценой, от любого мыслимого противника.

Сталин повернул реостат, прибавляя яркости мягкому свету плафонов — с возрастом у него стало сдавать зрение. Он любил свой спецпоезд за ненавязчивый, строгий уют. Здесь можно было равно работать, совещаться, отдыхать. Даже проводить узкие конференции межгосударственного уровня, если бы на то была воля хозяина, настолько тщательно была подобрана композиция изящной многофункциональной мебели и предметов быта.

Сегодня, учитывая важность момента, он избрал местом встречи штабной вагон, удлиненный за счет отсутствия тамбура, обставленный с абсолютной аскетичностью — многосекционный стол во всю длину одной из стен, несгораемые шкафы для документов, блок связи в отдельной кабинке, несколько стульев, многоцелевые стенды, сегодня пустые. Лишь добавились два кресла с высокими спинками и небольшой столик, установленные строго в центре вагона.

Сегодня он ожидал совершенно особого гостя. Пожалуй, единственного, кого Сталин мог с определенной натяжкой назвать своим… нет, конечно же, не другом. Духовным собратом.

Неожиданно он вспомнил, что они не договорились, кто собственно к кому идет. Может быть, это как раз ему уготована роль гостя? С одной стороны, он, Иосиф Сталин, представляет сторону, у которой просят помощи. С другой, все таки именно он предложил встречу… Сталин задумался, решая в уме немыслимо сложную задачу пусть тайного, но все же дипломатического протокола, но оказалось, что ее уже решили за него.

Металл отозвался звоном в такт бодрой поступи. Стукнула дверь тамбура, зашуршал бархат занавеси. В простор вагона-кабинета, под свет любимых сталинских зеленых ламп ступил человек в синем костюме. Очень высокий, подтянутый, несмотря на печать возраста на подвижном, выразительном лице, чуть подволакивающий левую ногу.

— Здравствуй, Иосиф, — легко сказал он на хорошем русском языке, протягивая Сталину узкую твердую ладонь.

— Здравствуй… Рудольф, — сказал Сталин, шагнув навстречу гостю, спрятав в седых усах улыбку.

Пути истории причудливы и неисповедимы. Обычно никакая воля, никакие усилия не в силах остановить жернова исторического процесса. Но иногда одной случайности, незаметного поворота человеческой судьбы хватает, чтобы изменить мир.

Ничто не предвещало Рудольфу Шетцингу какой-то особенной судьбы, отличной от славных традиций его рода. Отпрыск знатного и древнего германского рода, потомок двадцати поколений офицеров-пруссаков от кавалерии, рубившихся с французами, русскими и всеми прочими соседями, ближними и давними с неизменной храбростью, честью и верой в бога. Рожденный и воспитанный в непоколебимой уверенности и вере, он не мыслил иной стези и иного конца кроме долгой и славной жизни полной сражений за Германию и ее дух. Или не долгой… Но непременно славной и непременно военной.

Лишь в одном Рудольф осмелился пойти против семьи — вместо кавалерии он выбрал новомодное увлечение летательными аппаратами, «аэропланами». Таковая измена традициям была подсказана нестойкой душе, несомненно, самим нечистым, но Рудольф все же он сумел доказать отцу, что «аэропланы» — это конечно же не кавалерия, но полезно почти так же как пехота, и тот скрепя сердце решил, что паршивая овца в стаде лучше чем напрочь отломленная ветвь семейного древа.

Шетцинг мечтал о войне и подвигах, но как оказалось, собственно о войне он не знал ничего. Романтика воздушных боев закончилась, когда его подбитый штурмовик врезался в бруствер, и пилот, крича от безумной боли в перебитой ноге, выполз из загоревшейся кабины, он узнал, что такое настоящая война.

Он видел, как ложились цепи пехоты под шквальным огнем «адских косильщиков» и ураганом артиллерийского огня. Он видел небо, исчерченное дымными следами горящих самолетов. Он видел, как снаряды разбивали корпуса танков как жестяные коробки. Он слышал душераздирающие крики раненых и умирающих, сливающихся в один ужасающий многоголосый стон, единое проклятие, посылаемое небу тысячами глоток. Он слышал хрип отравленных газами. Он чувствовал смрад плоти опаленной адским пламенем огнеметов. Он должен был умереть и умер бы, если бы залегший рядом пехотинец не принял на себя осколки рванувшего рядом заряда бомбомета.

Так Рудольф понял, что такое война. И на нем прервалась славная плеяда офицеров из рода Шетцингов.

Он вышел из госпиталя через полгода, истощенный, голодный, едва передвигающий ноги после лечения сложного двойного перелома и «испанки», едва не добившей израненного больного. Шетцинг стоял у госпитальных ворот, опираясь на кое-как сколоченный костыль, оборванный, щурясь на сумрачное солнце, дрожа от зимнего морозца, прокусывающего насквозь легкую шинель. Вокруг сновали люди, разных возрастов, разных занятий, но все как один — одинаково изможденные, с печатью нужды и невзгод на злых лицах. Начинался Голод Двадцатого Года. У многих на шее висели таблички со словами: «Ищу любую работу» или «Готов на все». Безногий нищий сидел в сугробе и безнадежно просил милостыню. Оборванная проститутка хриплым надсадным голосом без стеснения, среди бела дня предлагала себя. Она презрительно скользнула взглядом по сгорбленной фигуре Шетцинга — наверное, его кредитоспособность не внушала ей доверия.

Слева на небольшой импровизированной трибуне выступал уличный оратор, невысокий, с узкой полоской усов, невзрачный внешне, но живой и яркий как огонь, с голосом подобным иерихонской трубе. Он вещал о предательстве грязных евреев и их приспешников, о происках гнусных французов, об унижении и ограблении страны. О необходимости жестокой кровавой мести, страшном возмездии, неизбежном и неотвратимом. Его слова прожигали душу, заставляя плакать собравшихся вокруг от унижения и стыда, сжимая их пальцы в бессильные кулаки. Пока бессильные.

Справа говорил другой оратор. Уже немолодой, в потертой рабочей блузе, он медленно подбирал слова, нанизывая их как бусины разного размера на непослушную взлохмаченную нить. Он говорил о бедствиях и мире. О самонадеянной глупости и нерасчетливой самоуверенности. О далекой стране на востоке, которая начинает жить совершенно иным порядком и законом. О новом пути. Слова цеплялись друг за друга, сталкивались. Этого человека слушали гораздо меньше, от небольшой группки собравшейся вокруг него то и дело отделялись, переходя к усатому. Видя это, рабочий все больше терялся и путался, растерянно комкая в широких ладонях мятую кепку.

Рудольф слушал долго. А затем решительно похромал к усатому. Толпа почтительно расступалась перед героем войны. Даже сам оратор склонил голову и протянул красивым жестом обе руки, предлагая герою занять место рядом с собой.

И Шетцинг сломал костыль о его голову.

По крайней мере, так говорилось в его официальном жизнеописании. Так же этот выдающийся момент был увековечен в великой киноленте «Титаны», с триумфом прошедшей в обеих странах. Сталин, которому доводилось общаться с военными, ранеными и больными, сильно сомневался, что человек, у которого была сломана нога, поправлявшийся на скудных больничных харчах и едва не добитый гриппом смог бы хотя бы поднять костыль, не то, что сломать его о кого-нибудь.

Но предпочитал держать свое мнение при себе. В конце концов, в его собственной биографии некоторые моменты были отражены с той же долей условности… Так Шетцинг навсегда связал свою судьбу с красным движением Германии, в конце концов собрав воедино три социалистические партии страны. Рудольф был умен, образован, тщеславен, но не страдал самоуверенностью. Он знал, когда надо отступить, а когда бросить на карту все и сразу. Когда нужно использовать всю мощь авторитета, а когда терпеливо ждать и учиться.

«Девять пунктов» двадцать второго, мятеж правых в Баварии годом спустя, подъем крыла «мировых революционеров и триумфальный визит Троцкого в двадцать пятом, первая (но не последняя) советско-немецко-польская война. Поездка в СССР и личное знакомство со Сталиным, политическая антитроцкистская дискуссия «по обе стороны Рейна» двадцать седьмого. Председательство Совета Компартии ГДР на рубеже десятилетий… И многое-многое другое. Шетцинг пережил все подъемы и падения немецких большевиков. Сейчас, спустя два с лишним десятилетия после начала политической карьеры в Партии, он и был Партией. Самым авторитетным, самым уважаемым, самым известным и самым прозорливым коммунистом страны.

— Здравствуй, Рудольф, — повторил Сталин. — Садись. Вина?

— Не откажусь, — усмехнулся немец.

— Я знаю, ты любишь коньяк, — заметил Сталин, передвигаясь по вагону с грацией горного кота, необычной для человека в его возрасте. — Но настоящее вино — это как первый луч солнца, как капля чистейшей воды на рассвете, как… — он поднял ладонь и возвел очи ввысь, — как поцелуй любимой женщины! Что перед этим ваши… коньяки.

Он наливал из простой бутылки без всяких этикеток и надписей, в простые граненые стаканы.

— Э, друг мой, ты не пил настоящего коньяка, — возразил Шетцинг, отпивая, впрочем, с видимым удовольствием. В подвалах нашей фамильной резиденции был такой напиток!..

Сейчас такого уже не достать.

— Спроси во Франции, — пошутил Сталин. — Я думаю, сейчас это будет немного… проще.

— О, да, немного.

Шетцинг покрутил стакан, поднял его на свет.

— Как тогда… Ты помнишь, — тихо сказал он.

— Да, — эхом отозвался Сталин. — Как тогда. То же вино. Те же стаканы. Только мы были другими.

— Молодым быть хорошо, — задумчиво проговорил немец.

— Говори за себя, — заметил Сталин, — это ты был молодой. А я нет.

— Да, ты уже тогда был хитрым и умным Дядюшкой Джозефом с трубкой, — снова усмехнулся Шетцинг.

Они допили в молчании. Шетцинг улыбался каким-то своим мыслям. Сталин с прищуром смотрел на него поверх граненого края стакана.

— Еще? — спросил Сталин.

— Нет, — решительно ответил Шетцинг, словно проводя черту, отрезающую добродушную беседу от строгого делового разговора.

— Как скажешь, — так же деловито сказал Сталин.

Они одновременно сели ровно, с жесткими спинами, склонились вперед. Немец сложил ладони домиком, грузин положил параллельно на стол. Их лица в момент преобразились, приобретя обезличенное, строгое выражение. Теперь они походили скорее на гроссмейстеров высочайшего уровня, готовых начать новую шахматную партию. Партию, в которой шахматной доской были страны и континенты, а фигурами — миллионы людей и многотысячные армии.

— Рудольф, это было очень странное предложение, — начал Сталин, осторожно, подбирая каждое слово, словно пробуя температуру воды самими кончиками пальцев. — Очень. Ты не мог бы объяснить его?

— Иосиф, я предлагаю совместными усилиями «затопить» Британию, — ответил Шетцинг так же осторожно и дипломатично. — Что же здесь странного? Есть простор для обсуждения, но не «странно»… Сталин помолчал в глубокой задумчивости.

— Нет, так не пойдет, — сказал он, наконец. — Не стоило ехать в такую даль и с такими предосторожностями. Чтобы общаться как на конференции. Что за спешка? Зачем идти на высадку, если мы можем ударить по колониям? Народно-освободительное движение даст больше, чем рискованный приступ. Зачем быть таким нетерпеливым?

Шетцинг смотрел в сторону, скривив рот, морща лоб. Сделал резкое движение, словно отметая условности и протокол.

— Иосиф, это я могу спросить тебя, что за нерешительность, — рубанул он, наконец, наотмашь. Так, как в свое время отжимал рукоять бомбосброса, решительно и без оглядки.

— Это исторический шанс наконец-то разобраться с проклятым Островом, раз и навсегда.

Бесповоротно! У нас величайший шанс в истории, такой не выпадал никогда и никому!

Он резко поднялся. Едва не опрокинув стул, резко заходил по вагону, повышая голос, рубя воздух ладонью как на публичном выступлении. Сталину сразу вспомнилась недавняя трансляция подобного по новомодному чуду техники — телевизору. Игрушки пока что только занимательной, но весьма перспективной.

— Посмотри сам, британские армии разгромлены, им удалось эвакуировать значительную часть живой силы, но они бросили почти всю технику. Им потребуется минимум год на восстановление, в течение этого года они беззащитны!

— У меня другие данные, — негромко вставил Сталин. — Год, это если они бросят все на войну и военное производство. Английское правительство вряд ли рискнет сразу после поражения ронять уровень жизни еще ниже, особенно под предлогом реванша. Года три.

Спешить некуда.

— Не надо недооценивать Британию, — не надо недооценивать британцев, — жестко ответил Шетцинг. — Это упорные и смелые люди. Они наши враги, но это сильные враги.

И то, что мы их побили в одном сражении — это не окончательная победа! Британцы проигрывали сражения, но не проигрывали войн. Пойми, им нельзя давать время на восстановление! А если они сумеют договориться с американцами? Ты знаешь, как сильны позиции экспансистов Рузвельта?

— Это серьезный аргумент, — согласился Сталин, все так же задумчиво, растягивая слова. — Очень серьезный… Но не будем забывать, как сильны позиции изоляционистов.

А Гарольд Ходсон достаточно популярен. «Человек, убивший кризис». У Рузвельта пока что только речевки и идеалы. За ним люди, у которых большие деньги и которые хотели бы заработать на Европе еще больше денег, но этих людей мало. И тех, кто хочет заработать на сотрудничестве с нами никак не меньше. И даже больше. Этот заработок быстрее и легче. Вы преувеличиваете опасность.

— Нет, это вы ее недооцениваете. Сколько раз Британию ставили на грань поражения?

Сколько раз праздновали скорую победу? И где сейчас эти победители? Островитяне сильны и упорны, это факт, который оспаривать и недооценивать глупо. И если у нас есть возможность добить их, этот шанс нужно поймать и держать крепко! Очень крепко!

— Как же все-таки у вас силен комплекс поражения… Сталин ушел в кресло как подводная лодка на глубину, укрылся в тени, только трубка торчала подобно перископу.

— Что? — не понял Шетцинг.

— Я сказал: как же у вас сильна память о поражении в той войне, — повторил Сталин. — Сказал бы сразу, что у вас очень сильна военная партия. Особенно теперь. После победы.

Военные требуют продолжения и новых побед. Учитывая, что у вас в Германии каждый ребенок воспитывается в памяти английского ограбления, не удивительно, что тебе нечего им противопоставить. Абсолютная власть бывает только в сказках.

Шетцинг помолчал, собираясь с мыслями. Долго. Сталин все так неподвижно сидел, лишь тонкий призрачный дымок вился над креслом.

— Не без этого, — наконец согласился Шетцинг, — не без этого. Мои военные доставляют много проблем. Особенно сейчас. Но в этом вопросе я с ними полностью солидарен. И как политик, и как человек. Я помню то время, когда все начиналось. Наши блестящие победы, штурм Парижа… Перед нами лежал весь мир, а британцы в панике бегали по своему жалкому островку. А через несколько лет я подыхал в госпитале, где не было даже бинтов, и сгнил бы общей могиле как все, кто был рядом со мной… Если бы моя мать не продала последние ценности, чтобы купить на черном рынке лекарств. А я прятал их, приматывая к телу тряпками, и спал с ножом в руке. Потому что по ночам ко мне сползались со всей палаты, чтобы отобрать драгоценные склянки. И я дрался с ними насмерть! Ты когда-нибудь видел, как дерутся увечные солдаты, которые от слабости уже не могут ходить?!

Увлекшийся Шетцинг осекся, вспомнив, что его собеседник прожил бурную жизнь и наверняка видел вещи куда более страшные. И продолжил уже ровно и спокойно, но с непоколебимой внутренней убежденностью:

— Если уж нам снова выпало сойтись с ними, мы не дадим этому повториться. Мы не дадим им подняться снова. Я не дам им подняться снова.

— Красиво сказал, — усмехнулась тень в кресле, трубка на мгновение вспыхнула ярким угольком. — Красиво. А теперь я спрошу простой вопрос. Ты знаешь, сколько англичане делают самолетов? Если ты забыл, или у тебя не очень хорошие шпионы, я подскажу. От трехсот машин в месяц. Считай. У них уже есть почти два месяца передышки, это шестьсот машин. Еще минимум месяц вам понадобится для того, чтобы реорганизовать войска и подготовить вменяемый план. Девятьсот машин. Потом отовсюду полезут несвязанные концы и нерешенные задачи, вопросы. Про которые забудут поначалу, в запале и горячке. Еще месяц как самое меньшее. Тысяча двести машин. Дай бог, хоть я и материалист, чтобы вы уложились в пять месяцев всего. Это даст англичанам от полутора до двух тысяч самолетов в строю. Самое меньшее. Пролив широкий, высадка будет трудной, сильной артподдержки атакующей группировки не создать. Значит, большую часть огневой работы будет делать авиация. Значит, нужна авиагруппировка превосходящая английскую в разы.

— У нас больше самолетов, гораздо больше, — коротко сказал Шетцинг. — Мы задавим их числом.

— Больше, — согласился Сталин. — Но не кратно, не настолько, чтобы задавить их быстро. И это еще не все. Для победы нужна чистая зона высадки. А в первые же часы англичане поведут к ней все, что способно держаться на воде, чтобы разнести плацдарм с моря. Английский флот все еще сильнейший в мире, и даже объединенный флот Союза и Германии его не разобьет. Значит, чтобы не пропустить их, снова нужно много самолетов, теперь еще и в поддержку нашим кораблям.

— Поэтому нам нужны вы.

Шетцинг сел, закинул ногу на ногу, обхватил длинными тонкими пальцами колено.

Пристально, не мигая, взглянул в лицо Сталину.

— Я изложил нашу позицию. Вы поможете?

Сталин встал, чуть потянулся одними плечами, как большой горный кот. Прошелся вдоль вагона, Шетцинг неотрывно следил за ним.

— Нечестно, камрад Рудольф. Нечестно, — сказал Сталин, в пол-оборота к немцу. — Давление военных — это проблема. Но это решаемая проблема. Тем более, что у нас есть хороший опыт решения таких… проблем. И у нас, в Советском Союзе, и у вас, в Германии. Неужели вы так ничему не научились, после тридцать пятого года? И тридцать девятого тоже? У тебя может не хватить сил, понимаю. Но твердолобость ваших военных… и ваши немецкие комплексы становятся нашей бедой. Советской бедой. В одиночку вы Англию не сломаете. Побьете — может быть. Но не победите. То, что вы хотите — возможно только с нами. Значит, ваше поражение вполне может стать нашим общим поражением. Советскому Союзу такие военные… приключения… не нужны.

Совсем не нужны. Это шантаж. Нечестно. Не по союзнически.

— Вы отказываетесь? — коротко спросил Шетцинг.

Сталин глубоко затянулся, проводил взглядом сизый дымок.

— Разве я так сказал? — с прищуром спросил он, — Нет, я так не говорил.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
Похожие работы:

«РАДИОЛОГИЯ 2005 МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНОГО ФОРУМА РАДИОЛОГИЯ 2005 МОСКВА Центр международной торговли 31 мая - 3 июня Москва 2005 1 МАТЕРИАЛЫ ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНОГО ФОРУМА РАДИОЛОГИЯ 2005 М., 2005 - 596 с. Министерство здравоохранения и социального развития РФ Российская академия медицинских наук Российский научный центр рентгенрадиологии Росздрава Российская ассоциация рентгенрадиологов Российская ассоциация специалистов УЗ диагностики в медицине ЗАО МЕДИ Экспо 5- 94943-023-9 ©МЕДИ...»

«Социальная работа с людьми, практикующими однополые сексуальные отношения Теория. Методики. Лучшие практики Социальная работа с людьми, практикующими однополые сексуальные отношения: Теория. Методики. Лучшие практики/ Сост. Л. Гейдар; под ред. М. Андрущенко — К.: Международный Альянс по ВИЧ/СПИД в Украине, 2009. — 196 с. Эта книга предназначена, прежде всего, для лидеров и активистов ЛГБТ-сообщества, специалистов и социальных работников, для всех, кто работает с ЛГБТ-организациями и группами,...»

«Создан по инициативе Диагностов - активных Участников Форума http://forum.autodata.ru/ и Издательства Легион - Автодата http://autodata.ru/, зарегистрирован в Едином государственном реестре юридических лиц Российской Федерации 23 октября 2007 г. Поддерживается Издательством Легион - Автодата АРХИВ Авторских статей интернет-ресурса ЛЕГИОН-АВТОДАТА за предыдущие годы Внимание: адреса за 2009 год приводятся сокращенные и, если Вы хотите найти статью, то перед скопированным адресом статьи...»

«A/61/169 Организация Объединенных Наций Генеральная Ассамблея Distr.: General 20 July 2006 Russian Original: English/Spanish Шестьдесят первая сессия Пункт 87(f) предварительной повестки дня * Всеобщее и полное разоружение Образование по вопросам разоружения и нераспространения Доклад Генерального секретаря Резюме Настоящий доклад представляется во исполнение резолюции 59/93 Генеральной Ассамблеи, в которой Ассамблея просила Генерального секретаря подготовить доклад, содержащий обзор...»

«Проблемы правоприменения и предложения по изменению Закона Украины Об акционерных обществах Доклад на III Ежегодном форуме по корпоративному праву, 30 октября 2009 г., Конференц-холл гостиницы HYATT Rеgency, г. Киев, Украина Самойленко Вадим, партнёр юридической фирмы Астерс, г. Киев К большому сожалению и удивлению, долгожданный Закон Украины Об акционерных обществах (далее – Закон) принёс как бизнесу, так и регулирующим его органам больше проблем, чем пользы. Очевидно, что Закон стал...»

«КУЗБАССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Т.Ф. ГОРБАЧЕВА Администрация Кемеровской области Департамент природных ресурсов и экологии Кемеровской области Российская Экологическая Академия МАТЕРИАЛЫ МОЛОДЕЖНОГО ЭКОЛОГИЧЕСКОГО ФОРУМА 8 – 10 октября 2013 года Кемерово УДК 504:574(471.17) ББК Е081 Материалы Молодежного Экологического Форума (Россия, Кемерово, 8 – 10 октября 2013 г.) / Под ред. Т. В. Галаниной, М. И. Баумгартэна. – Кемерово, КузГТУ, 2013. – 362 с. ISBN...»

«2025 год - Гибель России? Футурологический прогноз. Стр. 1 из 26 ГЛАВНАЯ КОЛЛЕГИ ТЕГИ ФОРУМ РЕКЛАМА НА САЙТЕ ПРАВИЛА Вопрос Адвокату Альтернативная История primejurist.ru Задай Вопрос Адвокату Бесплатно. Ответ в течение 15 минут! Даже часы истории имеют своих часовщиков. (Богуслав Войнар) Главная Форумы Альтернативная История Альтернативы будущего 2025 год - Гибель России? Футурологический прогноз. Законы - Консультация 2025 год - Гибель России? Футурологический прогноз. jurspravki.ru Задай...»

«ГЕРОИ НОМЕРА: С. Белоконев Д. Никитас МОСКВА БАЛАШОВ САМАРА СМОЛЕНСК УФА 1 Колонка главного редактора.3 Молодежные организации России.4 Автор: Ломадзе Марина Мнение профессионала..7 Интервью с С.Ю. Белоконевым Молодой лидер..9 Интервью с Денисом Никитасом Молодежь Башкортостана.13 Автор: Ялаев Наиль Фундамент для инноваций.17 Автор: Голубкина Елена Власть, бизнес и все-все-все.20 Автор: Козырев Олег Спортивные надежды.22 Открытое письмо молодых скалолазов Автор: Бадалян Людмила, Папаев...»

«Центр политических технологий Инвестиции в будущее России Отчет по исследованию модернизационных проектов Москва-2010 2 Содержание Оглавление Сведения об исследовании Основные выводы Модернизация в зеркале мнений экспертов и бизнеса Рейтинг проектов Инвестиции в будущее России Рейтинг по критериям Анализ восприятия проектов Проект создания семи федеральных университетов Проект всероссийского образовательного форума Селигер Проект Научно-технического музея XXI века Проект Президентской...»

«Организаторы: МЕДИ Экспо Совместно с: Российской академией медицинских наук, Медицинским ра диологическим научным центром РАМН, Российским научным центром рентгенрадиологии МЗ РФ Официальная поддержка: Торгово промышленная палата России Профессиональная поддержка: Ми нистерство здравоохранения РФ, Де партамент здравоохранения Прави тельства Москвы, Министерство здра воохранения Московской области При содействии Центра международ ной торговли Российский научный форум Достижения и перспективы...»

«ЛАБОРАТОРИЯ КАСПЕРСКОГО Антивирус Касперского 6.0 для Windows Servers Enterprise Edition РУКОВОДСТВО АДМИНИСТРАТОРА АНТИВИРУС КАСПЕРСКОГО 6.0 ДЛЯ WINDOWS SERVERS ENTERPRISE EDITION Руководство администратора ЗАО Лаборатория Касперского Тел., факс: +7 (495) 797-8700, +7 (495) 645-7939, +7 (495) 956-7000 http://www.kaspersky.ru/ Дата редакции: июль 2008 г. Содержание ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ 1.1. Общая информация об Антивирусе 1.1.1. Постоянная защита и проверка по требованию 1.1.2. Об угрозах, которые...»

«ПАТРИАРХ МОСКОВСКИЙ И ВСЕЯ РУСИ КИРИЛЛ Организаторам, участникам и гостям XVI Международного кинофестиваля Радонеж Дорогие братья и сестры! Сердечно приветствую всех организаторов, участников и гостей Междуна родного кинофестиваля Радонеж. Данный профессиональный творческий форум на протяжении уже 16 ти лет объединяет как церковных, так и светских людей, которые стремятся с помощью искусства нести в мир вечные христианские ценности и неравнодушно относят ся к судьбе современной культуры....»

«171 ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЬИ Обсуждение статьи Сергея Соколовского Сергей Соколовский Несколько историй про копирайт и культуру Необычный случай произошел австралийским летом 2002 г.: январские столичные газеты пестрели заголовками, извещающими читателя, что активисты из палаточного посольства аборигенов похитили герб, украшавший западный постамент у входа в здание старого парламента в Канберре, объявив, что изображенные на нем кенгуру и эму являются их культурной собственностью. Акция была приурочена...»

«Донецкий национальный технический университет №10 ИНСТИТУТ МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА (178) 2013 г. Информационный бюллетень ВИЗИТ ПОСЛА НИГЕРИИ В ДОННТУ 22 октября ДонНТУ посетил Чрезвычайный и Полномочный Посол Федеративной Республики Нигерии в Украине господин Френк Нгози Иссох в сопровождении представителей посольства. В ходе визита состоялись встреча господина Посла с руководством института. Во время встречи ректор А.А.Минаев рассказал высокому гостю об университете, условиях обучения и...»

«                                                                                                                             ОБЩИЕ  УСЛОВИЯ    УЧАСТИЯ  В ВЫСТАВКАХ  И МЕРОПРИЯТИЯХ  НА ТЕРРИТОРИИ ВЫСТАВОЧНОГО КОМПЛЕКСА ЛЕНЭКСПО  ЗАО ЭкспоФорум                                                            Введены в действие                                                с 02 апреля 2012 года                                                                                                             ...»

«Таллиннская палата обществ инвалидов Инфосборник В помощь людям с ограниченными возможностями 2010 Обзор государственных и предоставляемых городом Таллинном услуг и пособий, предназначенных людям с ограниченными возможностями. Информация о Таллиннской палате обществ инвалидов и ее 21 членской организации, помогающая найти необходимые контактные данные людям, желающим вступить в какое-либо общество людей с ограниченными возможностями. Euroopa Kolmandate Riikide Kodanike Integreerimise Fond...»

«СПЕЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ВЫСТАВКА И НАУЧНЫЙ ФОРУМ СТОМАТОЛОГИЯ 2004 РОССИЙСКИЙ НАУЧНЫЙ ФОРУМ СТОМАТОЛОГИЯ 2004 14 - 17 декабря 2004 МОСКВА Центр международной торговли ОРГАНИЗАТОРЫ ЗАО МЕДИ Экспо СОВМЕСТНО С Министерством здравоохранения и социального развития РФ Российской академией медицинских наук Федеральным Управлением Медбиоэкстрем ПРИ УЧАСТИИ Стоматологической Ассоциации России (СТАР) СПЕЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ВЫСТАВКА И НАУЧНЫЙ ФОРУМ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ВЫСТАВКА И НАУЧНЫЙ ФОРУМ СТОМАТОЛОГИЯ...»

«Проф., докт. Себахаттин Балджы, проф., докт. Длтбек Сапаралиев (Кыргызско-Турецкий университет “Манас”, г. Бишкек / Кыргызская Республика) РОЛЬ И ЗНАЧЕНИЕ ЧИНГИЗА АЙТМАТОВА В ВОСПРИЯТИИ ТЮРКСКОГО МИРА ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ Резюме Несомненно, что всемирно известный писатель, мыслитель, дипломат и общественный деятель Чингиз Айтматов как представитель тюркоязычного народа за свою плодотворную жизнь феноменальным талантом и активной международной деятельностью внес огромный вклад в познание миром тюркской...»

«A/66/661 Организация Объединенных Наций Генеральная Ассамблея Distr.: General 19 January 2012 Russian Original: English Шестьдесят шестая сессия Пункт 130 повестки дня Взаимодействие между Организацией Объединенных Наций, национальными парламентами и Межпарламентским союзом Вербальная нота Постоянного представительства Марокко при Организации Объединенных Наций от 12 января 2012 года на имя Генерального секретаря Постоянное представительство Королевства Марокко при Организации Объединенных...»

«1 ОБСУЖДЕНИЕ ПРОЕКТА СЛОВАРЯ Андрей Топорков Русские фольклористы: Биобиблиографический словарь В области русской фольклористики начало XXI в. ознаменовалось небывалым всплеском эдиционной активности. Выходят в свет серийные издания: Памятники русского фольклора, Русский фольклор, Из истории русской фольклористики, Славянский и балканский фольклор, Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока, Исследования по фольклору и мифологии Востока, Сказки и мифы народов Востока, Славянская...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.