WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 17 |

«ТИМОФЕЙ КРУГЛОВ ВИНОВНЫ В ЗАЩИТЕ РОДИНЫ, или РУССКИЙ Тимофей Круглов Эта книга о тех, кто, не сходя с собственного дивана, оказался за границей — о 25 миллионах советских русских, брошенных на окраинах бывшей империи. ...»

-- [ Страница 12 ] --

Прошло 17 лет, а россияне в большинстве своем так и не поняли, что они-то — в отличие от своих русских собратьев, брошенных за пределами РФ — до сих пор еще живут при Советской власти, почти что при социализме. Их не лишали гражданства, они не становились людьми второго сорта, их не прессовала языковая инспекция, их, по крайней мере, не преследовали за одно то, что они — русские! Не было такого, чтобы в одночасье закрывалась по всей России вся работа именно для русских!

А вот когда все твои знакомые и родственники, вместе с тобой, одновременно лишаются работы, а настоящий капитализм не ждет и не милует — просто присылает судебные повестки о выселении из квартиры — в никуда, за неуплату многократно выросших за год счетов за жилье, коммунальные и прочие услуги. В России тоже было трудно, да. Но так в России никогда не было. Никто не становился в России иностранцем против своей воли, не сходя с собственного дивана. И это еще «мягкий» вариант — стать «негром». Сколько тысяч людей были убиты за то, что они русские? Никто не считает. Считать убитых националистами всех бывших союзных республик, не говоря уже о российских автономиях.

считать убитых ими русских — не принято в России.

Страна моя любимая — родина моя и еще полутораста миллионов непуганых идиотов!

Тех самых, которые так хотели перемен. И ведь не тому радовались, что на смену безверию, политическому цинизму, подлости и несправедливости придут Православие, духовность, справедливость, закон и порядок, богатство и процветание… А чему?! Спросишь сегодня — все говорят, недоуменно пожимая плечами: «Не знаю, не помню…».

Мифы, мифы, мифы… Иванов был невосприимчив к мифам. Потому и пошел в Интерфронт. И таких ивановых было много, но куда больше было тех, кто мифам поверил.

Тех, кто и сегодня не помнит того, что делал и думал вчера. А уж говорить про то, во что они вчера и сегодня верили и верят. — просто не приходится.

Вспоминался иногда Иванову роман «Обитаемый остров» братьев Стругацких. Линия «выродков», которые одни только остались свободными людьми в обществе, постоянно облучаемом волнами, подавляющими разум и волю к сопротивлению. Эти люди — «выродки» — были невосприимчивы физически к облучению, которым держали под контролем все население власти этой — фантастической — страны. А «выродков» власти отлавливали и убивали.

Стругацкие, конечно, держали свою — еврейскую фигу в кармане, когда писали «Обитаемый остров». Но очень похоже, что в «перестраиваемом» Советском Союзе тоже были нормальные люди, которых яковлевы и горбачевы с ельцинами считали выродками.

Люди, которые не поддавались облучению демократических СМИ. Внешне «нормальные»

— они лезли на рожон и сопротивлялись там, где сопротивляться было заведомо бесполезно и надо было, по мнению большинства, просто «расслабиться и получить удовольствие», да еще, может быть, получить за это какие-никакие деньги, как стартовый капитал в новом обществе.

Иванов тоже был, с точки зрения перестройщиков — «выродок», не поддающийся облучению и не потерявший здравого смысла и человеческого достоинства. И этого в нем не могла не почувствовать Алла. Жена Иванова поддерживала Интерфронт, помогала мужу, как могла и в чем могла, но знала — есть грань — за которую она не перейдет вместе с ним. Это судьба дочери, судьба семьи. Алла понимала (кому, как не жене, это понимать?) — муж у нее для нового, назревающего общества независимой Латвии — выродок. И друзья его тоже — выродки. И будущего у них все равно не будет в новой действительности. А дочку надо спасать. Так что, трещины поползли по фундаменту семьи Ивановых, и вовсе не редкие, короткие встречи с Татьяной стали причиной этой эрозии.

Нет, нет, Ивановы не расстались сразу после перестройки, они прожили вместе еще много лет — да только линии жизни у каждого члена семьи — жены, мужа, дочери — расходились все дальше в разные стороны. Сначала по чуть-чуть, потом все больше, пока не перестали быть совместимы совсем.

Но в тот январский день, в Вецаки, на правой — тихой стороне Рижского взморья, Валерий Алексеевич и Алла, гуляли, обнявшись, по пустынному берегу моря, смотрели как облизывает тихая волна песок под ногами, как тает на лету редкий снежок, все еще не прикрывший как следует землю даже после Нового года. А потом сели в электричку и поехали на другой конец города — в Золитуде, в гости к Людмиле с Региной — первым интерфронтовским товарищам Иванова — отпраздновать, как умели, наступающее Православное Рождество.

Обеим женщинам было чуть за тридцать, обе они работали в одном из проектных институтов, уже, впрочем, дышавших на ладан перед неминуемым закрытием.

Обе — не замужем. Родители у Людмилы с Региной были военнослужащими, которые так и осели в Латвии, уволившись в запас. И таких — образованных, недурных собой, разной степени устроенности мужчин и женщин некоренной национальности были тогда сотни тысяч в одной только Риге. Хороших специалистов, просто хороших людей. Не понаехавших в Латвию по собственной воле за призрачным «кусочком Запада», а наоборот, часто против своей воли остававшихся тут из-за того, что родителей когда-то Москва направила сюда поднимать народное хозяйство — строить, учить, лечить, защищать. А потом — поди попробуй вернись обратно в Россию — даже в советское время! Проклятый квартирный вопрос и в самом деле многое испортил. Да и потом, кто тут все построил, в той самой Риге? Кусочек Старого города — немцы. А все остальное — русские. В царское время, в советское — все равно. Порты, заводы, аэродромы, дороги, мосты, жилые кварталы — все это строили русские, русскими руками на русские деньги — деньги «союзного» бюджета, выдираемые из России. И главный ресурс — люди! Люди! Лучшие специалисты во всех отраслях науки и производства, отданные безвозмездно в рабовладение латышам, эстонцам, грузинам, туркменам, казахам — русские люди. А ведь как в них нуждалась после войны сама обескровленная Россия!

Первое время после наступления независимости, свалившейся на голову национальным элитам постсоветских республик буквально с неба, русских поголовно называли «колонизаторами» и «оккупантами», и всеми силами старались выжить их из республик, чтобы самим, без помех разграбить все заработанное и построенное этими «колонизаторами» на окраинах великой империи. Потом спохватились и схватились за голову! Оказалось — эти русские люди, эти специалисты — ценнейший ресурс, без которого не выжить национальным республичкам. Особенно после того, как все было разграблено и больше грабить и распродавать стало нечего. А заново строить и зарабатывать стало вдруг — некому — русские и в самом деле стали уезжать. А кто работать будет?! — возопили в отчаянии даже самые отчаянные националисты. А некому. Самим придется. И «профессия» — латыш — тут уже не поможет. Впрочем, Россия, раздарившая не то 30, не то 25 миллионов русских людей национальным республикам, теперь тоже плачет, что работать некому. Но русских назад забирать не хочет. Боится! Даже сосчитать никто толком не может — сколько миллионов русских были на самом деле брошены на произвол судьбы в национальных постсоветских республиках. Это ведь русские! Пять миллионов туда, пять миллионов сюда.

Сегодня азбучных истин о том, что существуют разные народы, и у каждого своя судьба и предназначение, свои интересы — многие снова боятся… Но тогда, в начале января 91 года, Валерий Алексеевич и Алла, Регина и Людмила, завернувший к ним на огонек Толя Мурашов, да и все их товарищи — прекрасно понимали — будущее русских в Прибалтике и вообще на свете будет гораздо хуже, чем в Советском Союзе. Они понимали и то, что в СССР русским тоже не было сладко, что русские были «старшим братом», подчиненным, алчности младших национальных и вненациональных элит — тех, кого Дмитрий Галковский метко назовет «советскими метисами». Понимали они все. Хотя были простыми людьми — молодыми инженерами, учителями, офицерами. Просто, в 1990-м году, оставшемся совсем недавно за их плечами — все уже было сделано для того, чтобы изменения стали необратимы.

Были «выбраны», как — это теперь все знают — националистические верховные советы союзных республик, принявшие декларации о независимости. В МВД, органах юстиции и прокуратуры царило, в лучшем случае, двоевластие. Были парализованы союзные органы госбезопасности и армия. СССР был наводнен тысячами иностранных специалистов, советников, просто банальных шпионов и кризисных управляющих. Множество тщательно отобранных предателей из числа советских граждан уже прошли свое обучение и проверку на лояльность Западу непосредственно в США, Великобритании, Германии, Франции, Канаде… Средства массовой информации огромной страны были практически полностью переданы в распоряжение антигосударственных сил. Все уже было сделано! Все уже было предрешено. И сопротивляться в этих условиях было самоубийством.

И это тоже понимали молодые люди, собравшиеся в уютной квартирке нового рижского микрорайона Золитуде впервые в своей жизни отпраздновать наступление Рождества Христова по православному календарю. Они, к сожалению, тогда понятия не имели ни о сущности праздника, ни, скажем, о Символе веры. Они просто душою чувствовали, что этот праздник — один из последних, которые теперь останутся у них — русских людей — на этом свете.

В «Единстве» — в «красном», «просоветском» интерфронтовском «Единстве» в 91-м году впервые появилось на первой полосе поздравление лидера Интерфронта Анатолия Алексеева со светлым Христовым Рождеством, обращенное ко всем сторонникам Движения.

Это было неожиданно, особенно для многих коммунистов, массово входивших в Интерфронт. Да и вообще для многих, но не для Иванова и Регины, знавших о вере своего старшего товарища. И усевшись за стол после появления на небе «первой звезды» Ивановы, Мурашов и Людмила с Региной — все они впервые в жизни поздравили друг друга с Рождеством Христовым и, видит Бог, была на то Его воля.

«Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем!..» — Толя Мурашов захлопнул томик Булгакова, попавшийся ему на книжной полке Людмилы и подошел к накрытому столу. Разлил в тишине шампанского.

— Ну! Были мы красной гвардией, станем, чувствую — белой!

— И бить нас будут и слева, и справа! — поднялся с фужером в руке Иванов. — Белые, пока не покраснеем, красные — пока не побелеем! Демократия — мать порядка!

— Так что, какая, собственно, разница? — поддержал Толян.

— Наше дело правое, наша вера — православная! — неожиданно соединила столь разные истоки Регина.

Зазвенел тонко хрусталь, как сталь шашек о сталь.

«Переправа — переправа, берег левый, берег правый.». В кипящей от взрывов воде посередине черной стремнины — коней менять — это верная гибель. Фразы, образы, символы, строчки сливались в сознании в неразрывное целое, которому противостояло все вокруг. И правому, и левому, и белому, и красному. И Российской империи, и Советскому Союзу. Всей истории нашей. И вере Православной, и власти Советской — всему нашлись враги, а прежде всего — народу русскому.

Вот собрались друзья за столом, под елочкой, мигающей огнями, усыпанной «снежком»

из ваты. Привычная еда: «оливье» да селедка «под шубой», картошечка отварная, да холодец. Огурчики соленые со своего огорода. «Советское шампанское», водка «Посольская».

Фамилия у Людмилы — татарская, с первого раза и не выговоришь. У Регины — польская.

Алла — из старообрядцев, осевших в Латгалии, в Режице — Резекне со времен незапамятных — Петровских еще. А Иванов — пермяк — солены уши по родителям, да родиться только угодило под белым солнцем пустыни. Толя из Тулы. Но собрались вокруг Рождества Христова Православного все они вместе. И попробуй скажи кому из них, дескать, ты — татарка, ты — полька, а ты вот русский — от них в отличие. Ты православный, ты мусульманка, а ты католичка. Попробуйте, посмотрим, что будет! Но не россиянами безличными согласны зваться все они, а русскими. Там уж, внутри, между собой — русскими, разберемся — где татары ночевали, где поляки прошлись, где коми-пермяки затесались, а где старообрядцы латгальские, перемешавшись с латышами, в корнях у кого побывали. Внутри русских и между собой. Но никак иначе. Интерфронт таких вот людей собирал и сплачивал. Русских, готовых к себе, к русским, принять всех, кто готов сопротивляться уничтожению Родины. Раз сопротивляешься, значит, русский. Латыши с эстонцами прекрасно понимали эту логику. И хохлы, и молдаване, и американцы, и англичане, и немцы, и всякие прочие шведы. И за это всегда ненавидели.

А вот с россиянами как же быть? С теми, кто Ельцин да Собчак? С десятками миллионов «россиян» (было ж и это) — сделавших новых отрепьевых своими кумирами?! С теми, кто старый псевдореволюционный лозунг польских националистов «за нашу и вашу свободу!»

сделал своим лозунгом и подпевал из России грузинам и украинцам, латышам и литовцам в их желании разрушить все русское на окраинах СССР, а вместе с этим русским и саму, ненавистную многим веками, Россию? Что с этими людьми делать? Как их теперь называть? В 2008 году от Рождества Христова? Сколько из них сидят в сенаторских и депутатских, министерских, губернаторских и мэрских креслах? Не говоря уже о телестудиях и редакциях. Кто они? Русские? Боящиеся слово это вслух сказать?! В Конституции России это слово упомянуть и то забывшие. Кто они? А, гори оно все синим пламенем! Автомат в руки — это было уже. Прощать? Анафемат-ствовали же Отрепьева.

Ельцина отпевать не стал Патриарх. Путаются годы и даже века. 1991 и 2008. Смутное время — с третьим тысячелетием от Рождества Христова.

Логично было бы, если бы речь шла о реставрации Российской империи. Логично для тех, кто разрушал Советский Союз, кто боролся с Компартией, кто мечтал реставрировать капитализм. Но нет Всем им мешали и Союз, и Империя. И коммунизм, и Православие. И русские ненавидимы были и есть за имя свое… Причем, самими же русскими в России!

Плевали в себя прилюдно! Мы — говно! Придите и володейте! «Наряду» у нас нет! Нам президент, нам мэр, префект и супрефект нужен! Демократия, рынок и приватизация!

Суверенная демократия и инновационное развитие! Мы — либералы! Мэры, пэры и херы.

Вот они и пришли — допросились люди русские! Сколько можно шагать по граблям? Шаг — и в лоб черенком! Шаг — и снова в лоб! Беспамятство — нету Господней кары страшней. Какая разница, в самом деле — россиянское МРЭО или ЗамКом по МорДе революционных лет? Не м ц ы опять пришли… Безъязыкие… По-русски объясняться с народом не желающие… Седьмого января вся Латвия работала. Выходной объявили по случаю праздника только в Интерфронте. Но стало дома скучно Валерию Алексеевичу — приехал к обеду на Смилшу, 12. А там все в сборе. Кто знал и умел, тот в храм уже сходил, как Анатолий Георгиевич, например. Остальные просто собрались вместе — побыть с друзьями, поговорить по душам, на что никогда в суете буден не было времени.

10 января у Совета Министров Латвии Интерфронт собрал 50 тысяч человек на митинг против экономической политики нового правительства. Латыши были в панике. Стоило Алексееву дать команду, и митингующие тут же заняли бы здание Совмина. Годманис запросил переговоров. Анатолий Георгиевич предъявил ультиматум — или правительство уходит немедленно в отставку — или всеобщая, вселатвийская забастовка!

Но Рубикс с Клауценом — коммунисты латышские забастовки испугались. А Иванов в тот же день уехал в Ленинград — готовить свежие материалы о Латвии для очередного выпуска «Горячей линии».

Тут и рвануло. 1991 год начался. В Литве саюдисты стреляли по своим, выдавая убитых литовцев за жертв попытки ввести президентское правление. Из моргов Вильнюса вытаскивали давно остывшие тела, сами расстреливали трупы и подкидывали их на площадь, как доказательство «зверств Советской Армии». Распаленную молодежь сами умело толкали в спину под гусеницы танков и потом выдавали растерзанных юношей за героев сопротивления. А кто выстрелил в спину лейтенанту спецназа КГБ Шацких?

«Беззубые», «безоружные» волки «Охраны края», конечно же, были «ни при чем».

На Дворцовой площади состоялся многолюдный митинг в защиту перестройки и в поддержку литовцев. Собирали на митинг по Ленинградскому телевидению. Те самые журналисты, с которыми еще недавно здоровался Иванов в курилке, призывали в эфире к формированию отрядов добровольцев для защиты независимости Литвы! Двоевластие вовсю началось и на Ленинградском ТВ. Медведев из НТК 600 и Леша Украинцев вместе с Валерием Алексеевичем выехали в Ригу — снимать баррикады. Со своей точки зрения. В это время другие журналисты ЛенТВ готовили репортажи о «зверствах» Советской Армии в Прибалтике. Покатилось — завертелось, полилась всамделишная кровь. Полилась она не в первый раз — давно уже были Ош, Сумгаит и Фергана, Баку и Карабах, да еще с Алма-Аты — давным давно началось! Но если там было зверство нешуточное восточное, распаленное и яростное.

В Прибалтике кровь была сакральной. Ее было меньше, гораздо меньше… Но это жертвенной кровью снова начала сочиться Европа. Это уже полыхал новый «рейхстаг» в преддверии нового века и нового тысячелетия. Это набухли кровью едва затянувшиеся раны порубежья между Востоком и Западом, вековые кровавые раны мировых, всегда с Европы начинавшихся, войн.

«Легенды и мифы Древней Греции», — грустно повторял чуть не через слово Иванов вынырнувшее из детства название книжки Куна.

— К чему ты это? — в который раз спрашивал его осоловевший от жары в вагоне и от «Сибирской», взятой в дорогу, Вадим Медведев. Лешка не пил — был в завязке, к счастью, и давно уже мирно спал, справедливо решив, что работать придется завтра в основном ему, а не изрядно подвыпившим коллегам.

— Да к тому, Вадик, что «сытая и счастливая, безмятежная и уютная» Европа — это очередной русский миф! А Прибалтика? Нейтральная полоса, через которую только и катились навстречу друг другу, веками, Вадик! Веками катились и схлестывались в Прибалтике волны армий Востока и Запада! Начиная с первого крестового похода на славян!

Уже тысячу лет, Вадик! Да места живого нету в этой «тихой, уютной Прибалтике»! А Европа в целом? Ну что же, никто не помнит, чему его учили в школе на уроках истории? Да что ж у всех мозги-то поотшибло?! Да в руинах постоянно лежала Европа! В чуме, в войнах, концлагерях, голоде! Сколько в ней было мирных лет? Да по пальцам сосчитать можно!

Хорошо, кончилась вторая мировая… А что, не было 56-го года в Венгрии? 69-го в Чехословакии? Во Франции, что ли, в 68-м, не лилась на на улицах Парижа кровь студентов, науськанных америкосами, в наше, вполне просвещенное время? Греция с «черными полковниками», Португалия с Салазаром. Италия с мафией и террором, Германия с «Роте армее фрак-цион»… А сколько французов погибло в Алжире? А Югославия? А Румыния? И это только Европа, про весь мир не говорю — не было еще дня за историю человечества, чтобы война на земле не шла. Но особенно страшна история Европы! Куда страшнее российской истории! Страшне-е-е-е-е-е-е! Что Средние века, что Возрождение, что бесконечные войны, голод, мор, революции, концлагеря — после… Подлее и беспощаднее стократ. Да в России за всю ее историю мира и покоя, достатка и здоровья было куда больше, чем в перенаселенной и от того по-звериному беспощадной Европе. Забыли! — Иванов сокрушенно махнул рукой, чуть не опрокинув высокий подстаканник с чаем, зацепив в нем ложку рукавом. Спохватился вовремя и успокоился так же внезапно.

— Наверное, Валера, наверное. — Медведев, как всегда, был уклончив и не любил спорить. — Надеюсь только, что на этот раз минует нас чаша сия.

— Вас-то, даст Бог, минует, — проворчал Валерий Алексеевич. — А вот нас — вряд ли!

Ельцин в Таллине был вчера, ты в курсе? Договор уже подписал «Об основе межгосударственных отношений»… Межгосударственных!!! С Латвией, Литвой и Эстонией сразу! То есть, Россия в его лице признала независимость! А сегодня наш ВС латышский уже ратифицировал дого-ворчик, ты понял?!

Стучали на стыках колеса, беззвучно летел в вагонное окно, прямо в лицо Иванову белый мохнатый снег. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом…».

1918, 1919… 1991. Вот она, новая «Белая гвардия»! Как толкнул Толяна под локоть ктото — вылез же с этим романом под звон бокалов.

Отправив Медведева с Украинцевым обратно в Питер — готовить первый выпуск « секунд» по Прибалтике, Иванов плотно засел в штаб-квартире Интерфронта в Старой Риге.

Было о чем подумать в свете последних событий, да и новости могли последовать неожиданно, каждую минуту. Алексеев пропадал то в парламенте, то в срочно организованном Комитете общественного спасения, в который вошли все, так называемые «просоветские» организации республики: Компартия, Интерфронт, Объединенный совет трудовых коллективов, различные ветеранские организации. Командовал там Рубикс — первый секретарь КПЛ, а потому в Интерфронте, особенно после недавнего сознательного срыва Компартией тщательно подготовленной общелатвийской забастовки, больших надежд на Комитет спасения не возлагали. Понятно было и ежу, что Комитет будет управляться из Москвы, а значит, снова будут тянуть кота за хвост до последнего.

То, как нелепо и неудачно была организована попытка ввести прямое президентское правление в Литве, ясно показало — всерьез порядок в стране никто в Центре наводить не хочет и не будет. Некоторые говорили, что Москва просто уже не способна на жесткие меры, Иванов в это не верил. Способности были, они не потеряны. Армия и спецслужбы при наличии жестких и последовательных — главное — последовательных команд могли бы быстро нормализовать ситуацию. Конечно, вернуть все «назад», уже бы ни у кого не получилось. По-старому уже никогда бы не было. Было бы по-другому! Но именно того, чтобы все было «по-старому», никто не хотел уже и в Интерфронте.

Жестко пресечь развал Союза и строить новое государство, в котором не было бы места иждивенческим и националистическим иллюзиям союзных республик — вот единственный выход из положения сегодня — считал Валерий Алексеевич. С ним соглашались большинство друзей и коллег в Интерфронте и Рижском ОМОНе, в армии, и. во многих других структурах, знакомства в которых Иванов приобрел за годы политической работы.

Немногие тогда понимали, что «китайский» вариант перестройки ознаменован был не только жестоким подавлением «митинга безоружных студентов» на площади Тяньаньмынь.

Но Иванов знал, что силам правопорядка и армии КНР противостояли десятки тысяч хорошо вооруженных автоматическим оружием и противотанковыми гранатами оппозиционеров, что настоящие бои не прекращались более суток не только на главной площади китайской столицы, но и по всему Пекину. Тысячи солдат были убиты, растерзаны, сожжены заживо, а тела их привязывали для устрашения к фонарным столбам на перекрестках. Такая вот «мирная» перестройка грозила в с е м у Китаю в случае малейших уступок, сделанных оппозиции. Какое количество жертв было бы в огромном государстве с самым большим в мире (и вовсе не однородным!) населением, если бы гражданская война не была пресечена в зародыше, а перекинулась бы на весь Китай — просто представить себе было невозможно.

Но все события последних дней в Прибалтике в очередной раз ясно показали — Москва не только не готова идти на единственно возможное решение по жесткому подавлению почти уже состоявшегося распада СССР; Москва противодействует всем попыткам оставшихся еще во власти здравомыслящих людей продавить подобный китайскому силовой вариант. А все остальное — все неожиданные, нелепые всплески применения силы — лишь грубая имитация решительных действий, да еще в интересах самих, провозгласивших по указке Кремля независимость, республик. Недаром о «неожиданных» январских событиях в Прибалтике так хорошо были осведомлены заранее и НФЛ, и «Саюдис», уже в декабре выпустившие публичные обращения к латышам и литовцам с подробными инструкциями на этот счет.

Но что было делать? Выходить из игры, в которой, как ни крути, ты оказывался всеголишь марионеткой? В которой любые твои действия, даже самые самоотверженные и отчаянные играли на руку противнику?

Оставалось надеяться на чудо. Оставалось бороться до конца. Даже просто не сдаться — это уже было победой — единственно возможным выигрышем в абсолютно проигрышной ситуации.

Мысли не слишком утешительные — это правда. Но кто-то приходил к этому выводу логически, кто-то интуитивно, кто-то по велению не остывшего сердца, а кто-то, повинуясь зову внезапно проснувшейся души. «Душа по своей природе христианка», — так, кажется, сказал Тертуллиан. Так не отказывать же в душе тем, в ком она проснулась именно тогда, когда они сражались за Родину под ее еще красным — атеистическим знаменем?

В Старой Риге, наполненной республиканскими министерствами, другими важными ведомствами (да и парламент тоже находится в центре Вецриги) — на улице Смилшу было сразу несколько баррикад. Две из них расположились аккурат по обе стороны от входа в штаб-квартиру Интерфронта. Несколько бетонных блоков, тяжелые грузовики, развернутые поперек узкой средневековой улочки — вот и вся «баррикада». Зато рядом с нею костерок, армейские или общепитовские огромные фляги с чаем и супом. Несколько небрежно, подизайнерски, брошенных бревен — для общего антуража, ну и просто — посидеть. Попить чайку с бутербродами или пирожками, запить водочкой — все на халяву — независимая Латвия гуляет! Независимая Латвия еще может себе позволить, за союзный пока что счет, кормить «баррикадников» в кафе и ресторанах, поставлять им горячительные напитки и оплачивать вдвойне и втройне командировочные водителям тяжелого автотранспорта, согнанного со всех колхозов республики по приказу нового правительства.

— Засрали и зассали всю Вецригу, конечно, но это ли горе? Коль идет такая пьянка — режь последний огурец! На кону — независимость! Впрочем, Верховный Совет Латвии и новое правительство прекрасно знали уже на тот момент, что независимость у них в кармане. Теперь надо было просто играть свою игру. И они ее играли. А кто поверил и теперь горько плачет — я не виноват, — так думал Иванов, протискиваясь в очередной раз в узкий проход для пешеходов, оставленный с краю баррикады, и входя в родное здание, над которым, прямо из окна его — Иванова — кабинета по-прежнему гордо развевался флаг Латвийской ССР, ставший теперь, в баррикадную пору, бельмом на глазу напивавшихся к вечеру в стельку латышских «добровольцев». К ночи у части «баррикадников» появлялось оружие. Мелькали порой даже автоматы.

И в Интерфронте, и в Рижском ОМОНе прекрасно понимали одну простую вещь — сельская милиция, состоявшая в основном из латышей, давно перешла на сторону нового правительства. Перешла, естественно, вместе с табельным оружием и его запасами в оружейных комнатах. Да и в здании Совмина, например, в подвале хранились тысячи автоматов и пистолетов, сотни пулеметов, гранатометов и боеприпасов к ним. Все это расходилось по рукам — доверенным и случайным, относительно чистым, а порою и просто грязным — уголовным. Часть этого оружия появилась и на баррикадах. Так же, как и латышская милиция в касках, бронежилетах и с автоматами, охранявшая наиболее значимые «баррикадные» объекты.

Валерий Алексеевич и Сворак, в компании с ребятами из рабочих дружин или «интербригад», как их еще называли, несколько ночей подряд ночевали на Смилшу, 12.

Потом их меняли другие интерфронтовцы. Так продолжалось довольно долго. Три раза по ночам в штаб-квартиру Интерфронта пытались вломиться пьяные баррикадники, чтобы сорвать красный флаг, висящий над их головами.

Иванов привел на Смилшу «переночевать» наряд омоновцев, после чего нападения сразу прекратились. Тем не менее, самое ценное — видеостудию и архивы — пришлось перевезти в здание ЦК, постоянно находившееся под охраной ОМОНа.

Ситуация не только не разряжалась, а наоборот — становилась все более напряженной.

Еще до Вильнюсских событий Рижский ОМОН принял под охрану Дом печати, но уже 19-го января пост омоновцев в вестибюле высотки был обстрелян из пистолета. Начиналось с малого. И все же, когда «баррикадники» вышли за пределы Старой Риги, омоновцам вынужденно пришлось принять меры по деблокированию важнейших транспортных артерий латвийской столицы.

Первым делом освобождали мосты и путепроводы, соединявшие рижский микрорайон Вецмилгравис, на окраине которого находилась база ОМОНа — с центром города. Латыши не случайно начали блокаду основных городских трасс с моста в Вецмилгрависе и путепровода Браса. Дороги, перекрытые в этих местах тяжелой автотранспортной техникой, лишали ОМОН возможности маневрировать силами.

Десятки МАЗов, КамАЗов и тракторов, стянутые к мостам, в любой момент, по команде из штаба баррикадников, могли остановить движение. Пришлось принимать меры.

Водителей, постоянно дежуривших в машинах, выводили на обочину, а двигатели и колеса грузовиков омоновцы дырявили автоматными очередями, чтобы техника не могла больше сдвинуться с места.

Так повторялось не один раз — уроки долго не шли латышам впрок. Не обходилось и без более серьезных провокаций — экипажи омоновцев пытались блокировать прямо на мостах, иногда обстреливали украдкой. Приходилось отвечать огнем на огонь.

Начали гибнуть люди, первым из них некто Мурниекс, водитель министерской «Волги», отказавшийся подчиниться требованиям ОМОНа — попытавшийся скрыться на своей машине, несмотря на предупредительные выстрелы. Рано или поздно — это должно было произойти — пуля поразила водителя. Этого, собственно, и добивались лидеры баррикадников, намеренно подставлявшие своих людей под вынужденные ответные меры ОМОНа. Им нужна была кровь любой ценой! Кровь якобы беззащитных и невинных жертв. А в машине Мурниекса, между тем, латыши пытались перевезти из Риги в Цесис большое количество оружия.

Смысл попыток заблокировать мосты между центром Риги и базой ОМОНа состоял не только в демонстрации сопротивления союзным властям. Небольшие группы омоновцев, выполнявшие задания в городе, латыши пытались лишить возможности вернуться на базу или получить с базы подкрепление в случае серьезного боестолкновения. Это окончательно стало ясно уже 20 января.

Поздним вечером того дня Валерий Алексеевич спокойно сидел в маленьком уютном домике Трегубовых в Чиекуркалнсе, в двух шагах от собственной квартиры. Вместе с Палычем они лечили разболевшийся у Иванова зуб самогоном хозяйского изготовления, обсуждали неторопливо дела служебные — Палыч был одним из главных добровольных помощников интерфронтовской видеогруппы. Смотрели между делом новости по телевизору, даже поругались немного по поводу Саши Васильева — режиссера, перекочевавшего в последние дни вместе с видеостудией со Смилшу в здание ЦК КПЛ и не собиравшегося, похоже, возвращаться в родную контору, которая ему деньги платит.

Перед тем как уйти с работы, Иванов успел уже, «на перемотке» почти, наскоро ознакомиться с видеосъемкой допроса боевиков, задержанных омоновцами после нападения на Дом печати. Но Палычу много говорить об этом не стал: еще неизвестно было — пойдет ли материал в эфир или так и останется в распоряжении прокуратуры Латвийской ССР.

День был долгим и тревожным, но наконец-то заканчивался. И тут январь вновь показал, что месяц он тяжелый.

Даже первые лица страны, включая членов Политбюро ЦК КПСС, многие новости в тот богатый на события год узнавали не по звонку телефона правительственной связи, а вот так вот — просто включив телевизор. Что уж говорить о рядовых гражданах.

Увидев на экране черно-белую по случаю ночных съемок картинку центра Риги, подернутую похожими на обычные телевизионнные помехи трассерами автоматных очередей, Иванов поспешил не туда, где проходил и, скорее всего, даже заканчивался бой.

Он чудом поймал на Брасе такси и поехал на улицу Атлантияс в Вецмилгрависе — на базу ОМОНа. Слава богу, из Чекура до базы было не так уж далеко, да и движения никакого на дорогах не наблюдалось, наверняка все сидели прилипнув к экранам телевизоров. А кто не сидел, тот действовал и на дороге тоже не мешался.

Миновав КПП, Иванов заскочил в дежурку — грузный старлей Чук одышливо и нервно пытался разговаривать по городскому телефону и рации одновременно. Тут же, в коридоре, сидела пара сержантов с оружием — наверняка усилили охрану базы — успел подумать Иванов про себя, но Чук, увидев его, оторвался на секунду от трубки, крикнув: «Скоро все будут здесь!» — и махнул рукой с зажатой в ней рацией в сторону кубриков — жди, мол, там, не отсвечивай на проходе!

Иванов вышел снова на мороз, быстро прошагал к последнему справа бараку, у которого притулились два бронетранспортера, развернув пулеметы в сторону камышей за «колючкой», окружавшей базу. Слева, со стороны маленькой бани, заметив штатского, его окрикнули: «Покажись на свет!» Валерий Алексеевич послушно вышел под фонарь на дорожку между бараками и, сняв шапку, помахал омоновцам, устроившим еще один внутренний пост на крыше бани. В ответ, приглядевшись, ему махнули рукой — проходи!

Иванов поднялся на крылечко и толкнул раздолбанную дверь на пружине. Перед ним в дверном проеме тускло высветился длинный узкий коридор — там, слева и справа, располагались кубрики. Пустой сейчас коридор заканчивался дверью в небольшой борцовский спортзал. Остановившись на пороге, Валерий Алексеевич подождал, пока старая пружина не хлопнет дверью за его спиной, и свернул сначала налево — отлить. В туалете, повернувшись к нему спиной, с автоматом на плече, маячил знакомый силуэт Архарова. Маленький, пружинистый, с черной кудрявой шапкой волос, сливавшихся с черным беретом, рижский узбек Саня плавно и быстро повернул голову, оценил обстановку и, невозмутимо пробурчав что-то вроде: «Привет!», — продолжил свое занятие.

— Что нового слышно? — пристроился у соседнего писсуара намерзшийся по дороге Иванов.

— Зависит от того, что ты уже знаешь. уклончиво ответил сержант и, застегиваясь на ходу, пошел мыть руки. Матернулся дежурно по поводу холодной воды и, уже выходя из туалета, посоветовал: — Посиди у Толяна пока, подожди, он там был, скоро явится, сам тебе все расскажет, а то вечно я крайний в ваших разборках.

Сержант поправил ремень автомата, съехавшего с плеча, и, неожиданно обернувшись в дверях, весело ухмыльнулся, подмигнув черным, и без того постоянно прищуренным, глазом: «Началось, Валера! Погнали наши городских!» Дверь хлопнула — Саня выскочил на улицу, и оттуда раздался дробный быстрый топот ботинок по промерзшему асфальту, так и не успевшему покрыться снегом в эту зиму.

Иванов пожал плечами и медленно побрел по коридору. Дошел до двери с металлическими циферками 12, толкнул ее — заперто. «Ведь давал же Толик ключ, а я отказался, мудак!» — подумал лениво про себя, закурил и, вернувшись ко входу, устроился на облезлом школьном стульчике у порога. В бараке было тепло, тихо, и уставшего за день Валерия Алексеевича потянуло в сон.

Потом к базе подтянулась целая колонна автомашин, явился наконец Мурашов, позвонил «по громкой» в барак. Иванов стряхнул дрему и поспешил в дежурку. Толя, даже не поздоровавшись, обнял его за плечи и повлек обратно к себе в кубрик. Не успели они перекинуться и парой слов, как офицерам приказали явиться к начштаба. Мурашов опять убежал, а Валерий Алексеевич согрел себе чаю в кружке кипятильником и улегся на свободную койку, засунув под матрас оставленный ему Толиком зачем-то пистолет. «А, усиление у них на базе…» — снова пришла ленивая мысль. Свой маленький ПСМ, лежавший под мышкой, он пристроил поуютнее, застегнул на всякий случай ремешок, чтобы пистолет не вывалился ненароком, и мгновенно захрапел.

Толян вернулся через полчаса, вошел тихо, посмотрел с сожалением на громко храпящего друга, тихонько скинул бушлат и всю лишнюю сбрую, не выключая свет улегся, пристроив гудящие в ботинках ноги на край кровати, и приказал себе проснуться через час.

«Нет, через два», — уже засыпая, поправил он сам себя. Иванов как раз повернулся во сне, перестал храпеть, и теперь только ветер шелестел в январской ночи камышами за тонкой стенкой деревянного барака.

Не прошло и полутора часов, как в кубрик тихонько постучались. Подергали запертую изнутри дверь и снова заскреблись. Иванов заставил себя проснуться, встал, прошелся в носках по холодному полу и тронул за руку Мурашова, спавшего на спине так тихо, какбудто и не дышит вовсе.

Тот, против ожидания, откликнулся мгновенно, и голос был живой, незаспанный совершенно.

— Это Мишка, наверное, спроси. — Валерий Алексеевич встал сбоку от двери и буркнул:

— Дед Пихто с золотыми яйцами! — зло отозвался простуженный голос.

— Открывай! — уже громко сказал Толян, койка под ним заскрипела, он сел и громко притопнул ботинками, ноги так и не отошли, только покрылись мурашками и занемели.

Иванов повернул ключ и одновременно включил свет в кубрике.

— Что, дрыхнете, бойцы? — Мишка Ленин пытался развернуться в узком дверном проеме. Руки у него были заняты бумажными свертками, ремень автомата сполз с плеча на локоть, на другом плече висела снайперская винтовка, и потому Мишка втискивался в кубрик боком, чтобы не зацепить прицелом за косяк. От Ленина пахло свежим морозцем, крепким табаком и почему-то рыбой. Он брякнул многочисленные свертки на стол, Иванов с Мурашовым в разные стороны потянули с него оружие, а Мишка только крякал да охал, потягиваясь и растирая поясницу.

— Всю жопу отсидел за рулем сегодня! — пожаловался он товарищам.

— Я всегда говорил, что ты жопой водишь! — засмеялся Толян.

— Да я задницей вожу машину лучше, чем ты руками, вертолетчик херов! — отшутился Мишка, расстегиваясь, разоблачаясь, выкладывая на койку пистолет, гранаты, сигареты, спички и еще пачку специальных «отвешенных» патронов для своей ненаглядной эсвэдэшки.

— Поручик, будь добр, воткни чаю! — Ленин блаженно закурил сигарету без фильтра, кинул небрежно на стол мятую пачку. — Угощайтесь! Американские!

— Американская «Прима»?! — Иванов с интересом повертел бесцветную картонку с красной броской надписью по диагонали: «At last!» Внутри, однако, болтались ничем не отличимые от «Примы» или давно забытых, с армии еще, «Охотничьих» да «Северных», овальные сигареты без фильтра. Они с Толиком закурили одновременно и одновременно сморщились, выдохнув терпкий, вонючий дым.

— Что за ерунда такая? — поинтересовался Толик, уже снова бодрый и веселый, как будто не лежал только что «трупом» на своей койке.

— Народ подарок подогнал для нас, несколько ящиков в штабе стоит, я прихватил несколько пачек — делите.

— «At last!» — задумчиво прочитал надпись на пачке любопытный Бубнов. — Это что ж такое за подарок? Как переводится? «Напоследок!», что ли? Или «В последний раз?!» Да за такие подарки ОМОНу… — Успокойся! Это вообще-то, по идее, должно звучать как «Наконец-то!». То есть вроде как «долгожданные сигареты», — просветил Иванов. — А сигареты и в самом деле не помешают. Ты бы, Миша, побольше прихватил, что ли… А то талоны и то не отоварить стало. А так, как мы курим, и эта гадость сойдет, лишь бы дым шел.

— Толян пойдет в дежурку и захватит, там много. — Ленин бережно разворачивал огромный пакет с копченой салакой, тут же перебившей все запахи в кубрике, даже табачный.

— Это откуда такая радость?

— Заезжали на «Кайю» по дороге, так благодарные массы ночной смены решили, что мы тут с голоду помираем. Тут еще тушенка, сгущенка, конфеты какие-то..

— Вали в холодильник! — по-хозяйски распорядился Бубнов. — А салаку мы сейчас рубанем, пока теплая… Пахне-е-е-ет!

Все как-то оживились, крепкий чай помог проснуться, омоновцы дружно накинулись на рыбу. За едой молчали, каждый обдумывал про себя прошедшие день и ночь. Наконец, отвалились от стола, погасили большой свет, включили самодельный ночничок. Ленин, подумав немного, расшнуровал ботинки, снял их с наслаждением и тут же откинулся на койку, не раздеваясь, накрывшись бушлатом, автомат прислонив в изголовье. Только что был человек — и нет его, посапывает тихонько, по-детски, с деликатным присвистом в одну ноздрю.

Все было буднично так, обычно. Словно не полыхали совсем недавно в центре Риги подожженные трассерами автомобили, не вздрагивали всполохи автоматного и пулеметного огня на улицах, не кричали раненые, не умирали люди на глазах у толпы ошалевших зевак, не понимающих, что они так же могут умереть в любую минуту.

Толик не помнил как будто, как все ближе к нему перемещались трассирующие очереди, как под огнем, в противогазе, чтобы уберечься от собственной «Черемухи», вброшенной в разбитое окно дежурки, первым ворвался на лестницу, как поскользнулся на мраморной ступеньке, и пули как раз тогда прошли над его головой; как в последний момент передумал стрелять в дернувшегося из-за фикуса на площадке придурка в каске. Придурка, ошалевшего от порохового дыма и «Черемухи», не бросившего на окрик свой автомат, длинной очередью высаживавшего весь магазин себе же под ноги, приплясывавшего от страшного визга рикошетом летящих пуль и еще больше дуревшего. Лейтенант прыжком обошел латыша справа и ногой отправил его, кричащего, лететь вниз по лестнице — живым. А может, вспоминал как раз об этом Толик, как раз об этом. О том, о чем никто не рассказывает, о чем никто не спрашивает, если, конечно, мозги есть у человека.

Мурашов долго еще курил, смотрел в темноту, пока не родил, наконец, первого слова:

— Ну, Валерка, дело было так.

— 19-го, ночью, обстреляли наш пост в Доме печати. Понятно, что мы стали прочесывать город. В результате задержали микроавтобус с пятью боевиками. Допросили на базе, дали немного звиздюлей, а потом доставили в Советскую прокуратуру на Райня. Ты у Рейниекса бывал?

— Смешно у нас — прокуратура Латвийской ССР аккурат на углу у латышского памятника Свободы, — хмыкнул Иванов. — Про боевиков я в курсе немного, Чизгинцев днем успел поделиться.

— А, ну тогда хорошо, я вкратце. — Мурашову явно не хотелось ничего обсуждать, а хотелось ему спать, но скоро уже новый день, на базу непременно начнутся визиты со всех заинтересованных сторон, и Поручик должен быть в курсе деталей происходящего — это уже будет е г о работа. Толик свое дело сделал, автомат долго остывать не хотел после перегрева. Все же АКСУ не для боя сделан. Так, пару очередей выпустить при задержании.

А для серьезного боя нужен АКМ.

— Вкратце, значит. — Совершенно некстати Толяна снова разморило. Не было захватывающего приключения, был бестолковый, как обычно, только затянутый бой. Да еще — никто не хотел никого убивать, потому что непонятно совершенно было, кто и где, зачем, за что и сколько? Хуже нет, когда задача неясна, когда ты вынужден думать не об уничтожении противника, а о том, где он, настоящий, прячется, и чья это на самом деле провокация, и что выгодно было ее авторам, а значит, в первую очередь, надо просто разгадать — на что не поддаться, кого не подстрелить по чужой наводке, к его же, гада, выгоде. А еще людей сохранить, и себя бы тоже, любимого. Но это потом. Час почти прошел, пока перестреливались, потом два часа в захваченном министерстве, а время кудато запропастилось, да и думать было не так уж просто под пулями. Самому бы сперва уяснить, кто и что, а тут еще Валерку ориентировать… А всего бы лучше — сто граммов — и спать, спать, спать.

— Короче, у боевиков документы шифрованные — передвижения они отслеживали.

— Ваши или всех?

— Да всех подряд, похоже. Наши экипажи, командующего округом, даже ваш рафик, похоже, отмечен. Ну, оперативного интереса это особого не представляет. Шифр примитивный, поэтому просто прикинули характер записей, и все.

— Принадлежность? Оружие? Конкретная задача?

— Я только на первичном допросе присутствовал, так что извини, чем богаты, тем и рады.

— Ничего, ты говори, что слышал. Я видео уже отсмотрел, Васильев снимал повторный допрос в прокуратуре.

— Наш пострел везде поспел. — Присвистнул тихонько Толик, оглянулся на безмятежно спящего водителя и продолжил, собравшись с мыслями, царапая незаметно для себя ладонь острием пули завалявшегося в кармане патрона: — Ребята Бесхлебникова — из «стражей порядка». Как сейчас говорится, незаконное вооруженное формирование. Только оно со стороны нашей прокуратуры незаконное, а со стороны латышской прокуратуры и латышского МВД — очень даже законное. Они сразу давить начали: выпускайте, мол, произвол и прочая муйня.

— Бесхлебников, сука, себя уже по-латышски — Майзниексом величает, странно, что не Безмайзниексом, — сварливо проворчал Иванов. Мурашов понял почему — Бесхлебников был в прошлом кадровым офицером милиции, а милицию Валерий Алексеевич по старой привычке не жаловал, не говоря уже о предателях. Впрочем, предателей этих было на каждом шагу теперь, и не только в милиции, но и в КГБ, и даже в армии уже появились. Так что Толик ворчание пропустил мимо ушей и стал рассказывать дальше — уж очень хотелось выиграть время для сна.

— Бесхлебникова, значит, ребята… Ну, ребята — это сильно сказано. Мужики молодые — от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Правда, ты сам понял, раз видео смотрел, — подготовки у них ноль — так, не очень идейные добровольцы — пожрать и выпить да денег сверху получить.

Пистолет они сбросили один — это точно. Патроны не успели, причем патроны оказались у всех почти, значит, и оружие было. Три ящика бутылок с горючей смесью.

Холодное оружие, цепи велосипедные, баллончики с паралитическим газом — джентльменский набор борца за независимость, короче, можешь так и написать.

— Так и напишем. Рощин подъедет утром, сделает материал и для нас, и для «Советской Латвии».

— Хорошо. Так, что у нас еще… привязать их к нападению на Дом «печали» пока не удалось. Но там много другого еще оказалось. Хотя ничего, в сущности, нового. Потому-то я и не пойму, чего ради за них так рьяно все заступаться стали — от правительства до московских генералов.

— Даже так?

— Даже так. Давят, суки, как будто у боевиков штаб в Кремле, а не в Старой Риге. У Чеса уже уши от телефонной трубки опухли — натер, говорит.

— Кстати, на видео эти орлы обкакавшиеся признались, что работают за деньги.

Жаловались, что если в первое время на баррикадах давали талоны в дорогие кафе за счет Совмина и хорошую водку или даже коньяк доставляли, то теперь только бутербродами кормят и вместо водки спирт разведенный, а то и вовсе паленый привозят. Но про серьезные вещи молчат, скорее всего и не в курсе просто. Радиопозывные и коды сдали. Конкретная задача — следить за передвижениями советского военного начальства, лидеров партии и Интерфронта, кто попадется, короче. И быть на связи и подхвате — вот и все. У них таких рафиков по Риге десяток примерно постоянно циркулирует, между прочим.

— Так если ты все знаешь, да еще лучше меня, что я тут время трачу?! — возмутился Толян.

— Я знаю только до этого момента. А про «потом» я ничего не знаю — как все с МВД реально закрутилось, и со стрельбой… Я как раз домой поехал.

— Ну ладно. В общем, вчера весь день наезжали на нашу прокуратуру и на нас, грозились санкциями, какими на хер санкциями?! А потом сменили тактику. Пошли анонимные звонки на базу с угрозами — вырежем семьи омоновцев. Адреса наши называли домашние, имена жен и детей… У Чука все записано с Феликсом, можешь потом послушать. Только через Чехова, пусть он команду даст. они без него все равно никого в техническую группу не подпустят. — Иванов только кивнул, подпер лицо руками и так и слушал дальше с закрытыми глазами, запоминая, делая по ходу какие-то заметки «на подкорке» и так же точно, как Толян, сопротивлялся навалившейся снова дремоте — тепло и уютно стало в кубрике, так уютно горел ночничок, таким спокойным был голос Мурашова, словно о рыбалке рассказывает старому другу. В коридоре тем временем началась опять какая-то жизнь — кто-то топал туда-сюда, открывались и закрывались двери кубриков, потом зарычал вдруг двигатель БТРа и слышно было, как он переехал на другое место. Но, пока их самих не трогали, можно было договорить.

— Потом вдруг к телефону попросили исполняющего обязанности командира 3-го взвода… «Послушай, как твоя жена балдеет!..» А у него жена беременная… И что он там слышал, я не знаю. Знаю только, что его сразу к начштаба посадили, чтобы вместе со взводом куда не сорвался. А минут через сорок жена ему уже сама позвонила, сказала, что ее изнасиловали и не отпускают. Потом опять звонки — с угрозами другим семьям.

— Эмоциональный фон создавали, суки, — тяжело проговорил Иванов, растирая лицо руками. «Как же вы удержались?» — хотел он спросить, но не стал, раз удержались, не важно уже как.

— Ну, это у них получилось. «фон» был такой, что пол-Риги могло на уши встать вместе с боевиками. — Толян вспомнил наконец, что есть же на свете сигареты, закурил, дал прикурить Иванову. — Меня Питон вызвал, сказал, что пришла информация о возможном нападении на прокуратуру, куда к вечеру перевезли боевиков. А, это ты знаешь… Чес был в курсе уже, конечно. Сформировали наряд для усиления охраны прокуратуры, да и ребят сменять пора было.

Выехали на нескольких машинах. Чес на «Волге» поехал в прокуратуру сразу, он и Лактиона взял с собой, чтобы тот заявление написал прокурору про изнасилование и похищение жены. Ну ясно, что не одни они поехали. Я и Кузя с нарядом отправились обычным путем — по бульвару Райниса. Архаров со мной был в «уазике», Кабан, ну еще несколько человек в грузовике. Двенадцать человек, если всех посчитать, вместе с Чесом.

Специально же не готовились, поехали как обычно — берет, автомат, по два, хорошо, если по четыре магазина с собой, броники, понятно, надели. Два РПК, одна СВД, по паре гранат, штатная «Черемуха» — и все.

И вот перед этим самым долбаным ущельем между МВД и гостиницей «Ридзине»

попадаем в клещи. Одновременно по нам открывают огонь со всех сторон — из дверей «Ридзене», из окон МВД, из парка Коммунаров и со стороны Бастионной горки. А темно уже, двадцать один час примерно. Они трассерами все перечеркнули, куда деваться — непонятно. Покинули машины, «бобик» загорелся сразу. Прижались по стеночкам министерства в мертвую зону, часть людей перебежала за деревья — к началу парка у Бастионки. Тогда еще со здания Госкомитета по строительству из пулемета стали поливать нас. Но неудобно им — сверху, да и улочка узкая. Со стороны памятника Свободы трассеры тоже в нас летят, в тех, кто с краю парка, у горки, за деревьями притулился. потом по толпе зевак-идиотов, которые там собрались; так ведь из МВД же по ним, по гражданским, тоже палят, представляешь?

Несколько машин на бульваре Райня подожгли, те полыхают, все громыхает со всех сторон, ориентации никакой. Мы рассредоточились по «мертвым» относительно зонам, огрызаемся по окнам МВД, чтобы только не дать им прицельный огонь вести. Но они же бьют не столько по нас, сколько по парку, по улицам — такое впечатление, что сразу в нескольких кварталах война началась, а это же не мы с ними перестреливаемся, а они в белый свет и город со всех сторон лупят. Стекло сверху битое сыплется, штукатурка от стен летит, рикошеты воют, мат-перемат, конечно. Мы почти не стреляем, патроны бережем, а они.

— Кто они-то?

— Да если б я знал! Ну, из МВД — понятно, там латышская сельская милиция на усилении сидела, как потом оказалось — народу много — несколько десятков стволов. А остальные. На Бастионной горке видели людей в касках и брониках, которые обстреливали и нас, и МВД, и штатских на улицах.

Чес был в прокуратуре, когда выстрелы услышал, сунулся на улицу, там какой-то мудак — в каске и бронежилете армейских — на штатской одежке — перед собой девчонку щитом поставил и очередями из-за нее фига-чит. Командир по рации нам кричит: «Только не убивайте никого! Только не убивайте!» А мы, можно подумать, видим, кого убивать, — стреляют изо всех окон, да из парка, из темноты. Прижмешься к стеночке или к дереву, автомат к сердцу прижмешь и только башкой ворочаешь — кто рядом из наших, да куда трассеры ложатся? А время все идет, а они все херачат и херачат. Короче, бой в городе неизвестно с кем — неприятный аттракцион. Народу с оружием оказалось вокруг — чуть не сотня. Кто-то под нас работал — в черных комбезах, кто-то под солдат, кто-то в штатском.

И все по-русски матерятся, ебстественно! А кто это был? Откуда я знаю, если нас было двенадцать человек всего сначала!

Чес подкрепление организовал из прокуратуры, благо рядом — двести метров. Кузя с парой бойцов и с пулеметом вышибли двери в Госкомитете по строительству, заняли второй этаж, откуда по нас стреляли сначала, — там уже никого, одни гильзы стреляные. Ну, мужики пулемет поставили прямо напротив министерства — окна в окна — стали нас прикрывать огнем.

Республиканский военкомат тоже обстреляли, так те просто закрылись и сидели тихо.

Потом сообщили, что кто-то у них по крышам ползает. А это же один, считай, внутренний двор с МВД. Раненые среди зевак появились, подъехала пара «Скорых», мы еще эвакуацию раненых прикрыли, как могли.

А вокруг столько мудаков с телекамерами нарисовалось сразу, явно ж д а л и они представления. Ну, нам деваться некуда, пришлось, чтобы укрыться от огня, брать штурмом МВД. Забросали разбитые окна на первом этаже «Черемухой», вломились в главную дверь, вошли внутрь с двух сторон. бойцы машиной хозворота еще ломанули, с черного хода.

Кто-то отстреливался, кто-то сразу оружие сдал, кто-то ноги сделал, вероятно, по крышам.

Там на пятом этаже Индриковс оказался — замминистра, так он, гад, в советской парадной форме сидел, в фуражке генеральской, запершись в своем кабинете. Не, не стрелял он, что ты. Он пацифист оказался — у него даже пистолета не было. Больше часа сидел запершись, пока бой шел, и даже автомата не потребовал себе принести, генерал! Фуражку с него сбили да башкой в персональный унитаз макнули пару раз, больше не трогали.

С Индриковсом вообще непонятно. Целый замминистра спрятался вместе со своим водителем на пятом этаже в своем кабинете, забаррикадировал дверь столом и. все. Сидел, ждал — отобьются его подчиненные или постреляют их? Просто песец! Наскоро здание министерства прочесали, заняли оборону — тут еще наши подъехали. Гончаренко в качестве парламентера приперся; замкомандующего округом, на которого стали давить Москва и латыши одновременно, подключился. А еще Рубикс истерику устроил, что ЦК собираются штурмовать какие-то неизвестные люди.

Там по ходу много чего занятного было, все не сообразишь сразу, да и со всех сторон боя тоже не увидишь. Это надо неделю еще все вместе складывать. Улицы кто перекрывал на подступах к МВД во время столкновения и чьи это были машины? Кто с Бастионки стрелял?

Кто из «Ридзене»? Кто трупов наделал среди населения? Мы-то кого порешили? Один милиционер в министерстве, и трое-четверо раненых там же, в дежурке. Да и то еще разобраться надо. А штатских на улице и в парке кто положил?

Короче говоря, начальство договорилось, генерала латышского мы отпустили, командир дал команду покинуть здание и в колонне, под прикрытием армии, следовать на базу. По пути еще в ЦК заскочили, колонна стояла долго. там Чеслав за шиворот Рубикса тряс, я сам видел, а по какой причине, не знаю. Это ты лучше Питона спроси, но это уже не для эфира будет, сам понимаешь. Я вас познакомлю поближе потом. Женщину нашу отпустили сразу, говорят.

У меня ни царапины, осколками камня только чуть посекло, когда очередь слишком близко в стену стебанула. Остальные тоже в целом живы-здоровы. Лашкета броник спас — ему прямо в грудь из пистолета шмальнули. Как нас там всех не положили, не знаю. Тут не только наша заслуга, но еще и цели у них такой не было, очевидно, нас всех пострелять. У них, похоже, главная цель была — цивильных валить, чтобы крови невинной было побольше. А мы уж так, если на мушку попадемся. Да только мы попадаться не пожелали. У меня вон патронов осталось полтора магазина из четырех. Захотели бы мы — положили бы милиции латышской горку. Так командир только и орет — никого не убивайте! Ну, мы и не убивали никого. Почти. Наоборот, били по огневым точкам, тем, что по городу вели беспорядочный огонь, чтобы они с перепугу гражданских поменьше положили. Но всех собак теперь на нас повесят — это точно! Уже приказ был сдать все оружие, которое участвовало в бою, на «отстрел» — на экспертизу.

Только теперь Иванов заметил, что и у Мишки, и у Толика уже не АКСУ, а потертые, старенькие десантные «калаши».

— А это откуда?

— Из резерва… — бойко соврал Толик.

— Из школы милиции конфискованы? Когда латышей разоружали?

— Ну, может быть. ты у начальства спроси, оно тебе доложит, — засмеялся Мурашов впервые за всю ночь, оттаял наверное. — Что еще нового? Со всей Латвии милиция латышская едет в Ригу — приказано прибыть в полном вооружении. О приказе Вазниса стрелять по омоновцам без предупреждения ты знаешь. Рижский гарнизон эти приказы, конечно, на три буквы послал, а вот «крестьяне» с оружием — из Бауски да Тукумса — они же мудаки полные, они же не знают, на кого их натравливают.

— Ладно, Толян, вроде ясно, что ничего не ясно. — задумчиво протянул Валерий Алексеевич. — Ну, поговорим с Чесом, Чизгинцевым, с Кузей, с Питоном, в конце концов — выстроим общую позицию и будем кино делать для Центрального телевидения. Чем скорее, тем лучше. Странно, что Вазнис, министр-то, в Москву как раз вчера укатил. И командующего ПрибВО на месте не оказалось… Ладно. Утром позвоню Васильеву, будем снимать Чеслава, если договоримся. Пусть в кадре сделает разбор полетов от первого лица.

Это вам, в конце концов, нужно… — Вам-нам… — вздохнул Толик.

— Ну, нам, но и вам, то есть всем нам, тьфу, едрить твою за ногу, что ты меня путаешь? — выругался Валерий Алексеевич. — Я и так уже не понимаю, кто я и где я, ты еще тут.

— А ты не путайся, господин Поручик, — ядовито заметил Толян, — ты лучше переоденься, да пойдем оружие получать. А потом — спать!

— Да на кой хрен мне оружие? Мне твоего пистолета хватит, чтобы застрелиться! — вскипел вдруг Иванов. — Личное оружие для личных дел! Что мне с ним, ворон пугать? На, забери! — Он сунул руку под матрас и положил на стол Толиков ПМ рукояткой вперед. — Патроны я не брал.

— Не шуми, 7,62 получишь, по моей личной протекции, заметь! А гранаты я тебе сам выдам. — Толик быстро нагнулся и с шумом вытащил из под своей койки ящик с РГД-5.

Тебе сколько?

— Нисколько! Я тут что, по-твоему, месяц с вами сидеть буду, охранять вас?

— Ну, недельку-то уж побудь. Договорись там, как-нибудь, на Смилшу!

— Да все равно все журналюги к нам теперь поедут, и все новости у нас будут в первую очередь, а не на Смилшу, для тебя ж стараюсь!

— Да у меня дел по горло, мне теперь вас информационно из дерьма вытаскивать!

— Вот отсюда и будешь вытаскивать!

— Да фули ты командуешь тут, лейтенант? Ты мне кто вообще?

— Друг я тебе вообще-то, — тихо ответил Толян и прижав длинный, все еще черный палец к губам, выразительно показал глазами на завозившегося во сне Мишку.

— Таких друзей — за. нос и в музей! — ворчал Валерий Алексеевич, прикидывая про себя, что ему на самом деле полезней для дела — остаться на базе или вернуться на Смилшу.

— Ты что, меня поближе к отряду подтащить хочешь, так и скажи.

— Да я-то тут при чем? — сделал невинное лицо Мурашов. — Тут и другие есть желающие, не мне чета. Да и потом, тебя давно уже не подтаскивать, оттащить вряд ли получится.

— А Чехову я на кой ляд сдался?! — резко поднялся с койки Иванов, накидывая куртку.

— Догадливый у меня друган, — медленно, с ударением на слове «догадливый»

протянул Толик.

— Ага, трудно догадаться! «Старший инспектор аналитической группы», — издевательски процитировал Питона Валерий Алексеевич. — Лучше б он был инспектором ГАИ, все вы целее были бы! У вас, вообще, кто командует? Чес или Питон?

— Мы тут, как ты, кстати, рекомендовал отвечать на такие вопросы, — мы тут все подчиняемся Конституции Советского Союза! Вот тот, кто именем советского закона назначен командовать, тот и командует! — весело и веско произнес Мурашов, тоже накидывая бушлат, засовывая в комбез пистолет, перехватывая поудобней за цевье автомат и забрасывая его небрежно на ремень — все это как-то ловко и одновременно. — А вообще-то я не знаю, Валера. Я только догадываюсь. Так что догадывайся и ты, только самостоятельно.

Оказывается, уже было утро. И даже стоял у входа в барак зеленый армейский «уазик», и два солдата из БОУП втаскивали в коридор бачки с горячим питанием — перешедшему еще с сентября на казарменное положение ОМОНу обед привозили из училищной столовой.

Обычно только обед, но тут, видно по случаю ночных событий, подсуетились еще и с завтраком.

— Отдохнули, называется, — протяжно зевнул Толян, и они не спеша, приглядываясь к происходящему вокруг, отправились в соседний барак. Особенной суеты не наблюдалось, но база еще не успокоилась после ночного происшествия. Усилены были посты охраны, топтались, куря на легком морозце у штабного барака, какие-то офицеры в армейской форме. Колобком прокатился в сторону железного ангара — к автопарку — комвзвода Кузьмин, за ним, не отставая ни на шаг, несмотря на ленивую расслабленную походку, передвигал свои ходули длинный сержант с неласковым прозвищем Конь. Ручной пулемет в его ручище казался легким, как муляж.

— Кузя куда-то понесся с утра. — просто так, лишь бы что-то сказать, заметил Иванов, уже решивший про себя, что, пожалуй, стоит остаться на время на базе. Алексеев поймет… — Сейчас все понесутся. Начнутся проверки, московские комиссии, журналюги всякие, — хохотнул Толян, с маху подтолкнув друга в плотную спину.

— Уже, — лаконично ответил ему Иванов, всмотревшись в группу штатских, вышедших в сопровождении Млынника из дежурки.

— Подниекс?! — удивился Толян, придержав шаг. — Говорят, там пару его ребят у Бастионной горки подстрелили. Подожди-ка, секунду! — Толян вприпрыжку, дурачась, поскакал к Чеславу, уже проводившему латышских документалистов за шлагбаум.

Вернулся он быстро и сразу сказал:

— Подниекс говорит, что стреляли в его людей со спины. Со стороны Бастионной горки, так что это не могли быть наши. Один оператор убит, другой тяжело ранен, вряд ли выживет. Юрис привез копию снятого ночью материала, говорит, там видно, что трассеры летят из-за спины оператора, снимавшего в это время нас у МВД. Нас, не стрелявших в них!

— Молодец мужик! Хоть и. Но это ему может дорого обойтись, латыши правдолюбцев не любят, — сухо отметил Иванов.

— А кто их любит? Мы, что ли?

— Ну, не важно это, важны его показания. Разговор этот они для себя снимали? Копию Чесу дадут?

— Вот это самое главное. Теперь поглядим, кто из Москвы давить будет и каким образом. — Иванов в задумчивости споткнулся о высокий порог маленького, тесного кабинета, заменившего на время опечатанную по приказу из Москвы ружкомнату.

Обрюзгший от недосыпа, плотно сбитый капитан сидел у ящика с автоматами — ненового ящика с неновыми автоматами — и хмуро глядел на подходящих к нему омоновцев. Те сдавали АКСУ для проверки приезжающей московской комиссией и получали взамен АК-74 или АКМС — кому что попадется — в зависимости от расположения начальника штаба.

Настала очередь Иванова, так и не переодевшегося еще и нелепо выглядевшего в своей светлой пижонской куртке на кнопочках и костюме-тройке с модным галстуком.

Капитан поднял голову, посмотрел на Валерия Алексеевича; так и не узнав, перевел взгляд на Мурашова. Тот просто кивнул.

— Фамилия, инициалы? — сухо спросил начальник штаба и, получив такой же сухой ответ, занес в список. Записал номер автомата, заставил Иванова расписаться за получение оружия и выдал ему АКМС.

— А пистолет?! — возмутился Мурашов. — Человеку в штатском работать, в город мотаться.

— Надо будет, свой отдашь или во взводе возьмешь — невозмутимо ответил капитан. — Скоро начнет народ прибывать, что я им выдавать буду? Если привезут из дивизии обещанное, тогда хоть танк пусть выписывает. А пока все. Патроны возьмите! — Капитан ткнул пальцем в открытые цинки, лежавшие на столе.

Валерий Алексеевич и Толян от души загрузили карманы слегка маслянистыми картонными пачками — больше — не меньше. Начштаба грустно усмехнулся, но на этот раз ничего не сказал, просто кивнул следующему — подходи, мол.

Я Франсуа, я Франсуа!

О чем весьма жалею.

И сколько весит этот зад, Узнает скоро шея!

— громко продекламировал на улице Иванов, удлиняя под себя ремень автомата и привычно закидывая оружие на плечо.

— Ты чего это? — Голубые глаза Мурашова посмотрели на друга в упор — не дрогнул ли? Что за ахинею несет?

— Это не я, Толя, — это Франсуа Вийон. Ваганты, знаешь ли… — Это такая рок-группа, что ли? — хохотнул Толян, опять включая дурака.

— Ну да, группа, только немножко ретро — XV века. Но тоже, однако, те еще разбойнички.

— Наверное, плохо кончили? Сдается мне, что в одной средневековой сводке по городу проходило, что Франсуа твоего повесили.

— Неплохо для командира взвода ОМОНа! — Иванов остановился и посмотрел Толику прямо в глаза. Тот не смутился и даже подмигнул залихватски — знай наших!

— Я в дежурку зайду на всякий случай, а ты иди переоденься все же, ходишь тут как брянский волк — тамбовский партизан! Да! Имей в виду! Приказ по базе — без оружия и срать не ходить! — Лейтенант Мурашов развернулся и легко пошагал в сторону штабного барака.

Никто из встретившихся омоновцев, однако, не удивлялся штатскому человеку с автоматом, бредущему потихоньку по дорожке. Знакомые — здоровались на ходу, незнакомые видели здесь и не такое. Шел январь 1991 года.

— Здравствуйте, дядя! — Тоненький, доверчивый детский голосок, показалось, прозвучал в сознании. Некому было здесь, на базе ОМОНа, разговаривать детским голосом!

Иванов опустил голову. Прямо перед ним стояла маленькая девочка — лет семи — почти ровесница дочки.

Чистые голубые глаза, мытые, румяные щечки, кокетливый белый бантик на косичке.

— Здравствуй, красавица! Тебя как зовут?

— Клистина.

— Кристина?

— Я же говорю, Клистина!

— А тебе не холодно, малышка? Давай-ка застегнем курточку, рукавички наденем.

Откуда-то сзади набежал, топоча ботинками, огромный, зверского вида лейтенант из спецподразделения ОМОНа — «Дельта». Подхватил на руки девочку, прижал к себе и понес в свой барак, на ходу оглядываясь и объясняя Иванову: «Все в порядке, братишка! Мама у нас в больнице, вот мы и воюем тут вместе! Бывай, береги себя!».

Как мир мечты необычайно светел, Как падает на эти строки пепел!

Как голуби в Сан-Марко на рассвете Наследство дожей беззаботно метят!

И слышен быстрый говор латинян — Как по брусчатке катится стакан.

То дождь, то снег нам выпали зимою.

И небо серое висит над головою, И жизнь как слякоть на разъезженном бульваре, Но в сумочке — потрепанный словарик, И «дольче вита» и «арслонга эст» — Как наших мечт на кухне манифест.

Любимая! Ты бредишь над романом И видишь сны цветные наяву.

Каким я заманил тебя обманом, Каким же чудом я еще живу — С тобою ем и сплю и, даже взглядом Тебя не видя, чувствую — ты рядом.

Поодиночке путешествуя в Европу, Мы накопили целый капитал Слов нерастраченных, но наш язык эзопов Настолько доверительным не стал, Соединив отели, страны, лица, Чтоб в «Мулен Руж» хоть раз вдвоем напиться.

А здесь, в Христорождественском соборе, Мерцают свечи, шепчутся молитвы, И в них сгорает, очищаясь, горе, А в двух шагах, как поле вечной битвы, Шумит столица маленькой страны, Которой мы и на фиг не нужны.

Одиннадцатым медленным трамваем Мы в Чиекуркалнс устало отплываем.

Дверь на цепочку, словно пса, посадим И поедим уже однажды за день.

Туман в окне. Туман от сигарет.

Сто книг раскрытых, главной только нет Сосед сидел со мной рядышком у окна. Мы курили и смотрели, как падает снег на огромные ели, обступившие дом со всех сторон.

ВОПРОС: Простите, пожалуйста, не является ли для вас период 1990-х годов в какойто степени парадоксальным? С одной стороны, Вы говорите о том, что это период, который дал свободу, с другой стороны — в своих выступлениях Вы часто говорите о том, что был период полного провала и большой трагедии, имея в виду распад СССР. Как Вы сами для себя объясняете этот, парадокс?

В. ПУТИН: Я не вижу никакого парадокса, потому что административно-плановая система в экономике и полное доминирование компартии в политической сфере привели страну к состоянию, когда люди в основной своей массе перестали дорожить государством: такое государство оказалось им ненужным. И поэтому нет ничего удивительного в том, что люди так относились к этому государству, им было его не жалко, потому что казалось, что хуже уже не будет. Но выяснилось, что стало еще хуже. Эта трагедия заключается в том, что наступило разочарование, потому что за демократию начали выдавать вседозволенность, за рынок и за рыночные отношения начали выдавать обкрадывание миллионов и обогащение единиц, допустили расхищение и разворовывание огромных, принадлежащих всему народу ресурсов.

Что такое распад Советского Союза? 25 миллионов граждан Советского Союза, этнически русских, оказались за рубежами новой России — о них же никто не подумал. миллионов — это крупная европейская страна. В каком положении они оказались — в положении иностранцев? А их кто-нибудь об этом спросил?

А как вообще произошел распад Советского Союза? Ведь в любой демократической стране — например, сейчас в Бельгии тяжелые процессы происходят, в других странах немало процессов — перед тем как принять какое-то решение, у населения спрашивают:

«Вы хотите быть отделенными от такого государства, где вы сейчас живете совместно, или нет?» Я уверен, если бы мы провели референдумы, во многих бывших союзных республиках, вряд ли там подавляющее большинство граждан сказало бы: «Да, мы хотим, отделиться от Советского Союза». Но их же никто не спросил. Это что, разве демократический способ решения проблем, подобного рода? Мы не выпячиваем, это сегодня, не говорим, об этом. Но ведь это так.

Поэтому и 25 миллионов оказались за границей без средств к существованию, в условиях растущего национализма, в условиях, когда они не могли приехать в новую Россию, на свою историческую родину, не могли общаться со своими родственниками, потому что у них даже не было денег на то, чтобы купить билет на поезд или самолет. У них нет квартир в России. Им негде жить, негде работать. Это разве не трагедия? Вот что я имел в виду. Я имел в виду не политическую составляющую распада Советского Союза, а гуманитарную.

Это разве не трагедия? Конечно, трагедия, еще какая!

Интервью журналу TIME. Официальный сайт. Президента РФ. 19 декабря 2007 г.

— Вот скажи мне, Тимофей Иванович, почему э т и слова Путин никогда не сказал русскому народу? Почему такое предельно конкретное, глубокое понимание сущности трагедии, постигшей двадцать пять миллионов русских, к которым, кстати, я и себя отношу, и всю свою семью, и друзей, соратников, коллег, сослуживцев, товарищей по оружию, в конце-то концов. — почему это понимание трагедии никогда не прозвучало из уст первого лица страны — в России? Почему эти слова, которые так необходимы всем нам, почему эти слова отданы читателям американского журнала? Почему они не сказаны нам?! Нам и всему русскому народу? Например, в Послании Федеральному собранию или хотя бы в одной из многочасовых встреч с народом во время ответов на «вопросы трудящихся»? Почему главные слова доходят до нас через океан, кругалем, адресованные сперва американцам, а уж потом, если повезет, и своему народу? И ведь заметь, Иваныч, ни одна сука в России не процитировала нигде отдельно эти слова Путина! Никто не обратил публично внимания на этот важнейший тезис, перекрывающий все, что было сказано вокруг в этом длинном интервью! Удивительно, что хотя бы в полной версии, мало кому доступной, этот кусок текста был сохранен и попался нам на глаза! Почему?!

Я думал, что недопонимает чего-то президент, чего-то не видит. Но оказалось, что все он понимает и все обдумал не раз и выстрадал, наверное! Я тебе прямо скажу, Тимофей Иванович, так полно и точно обрисовать именно эту трагедию русского народа больше никто не смог! Даже те, кто оказался за пределами не то что Садового кольца, но и вообще России в ее нынешних границах! Я бы лучше не сказал, хоть и на собственной шкуре все прочувствовал, выносил, обдумал — писал об этом во многочисленных статьях, и не один раз! А Путин взял и в двух абзацах вдруг выдал то, что я мучительно сводил половину своей жизни! То, что не в состоянии понять, казалось бы, ни один россиянин, не испытавший судьбу этих двадцати пяти миллионов! И про национализм, и про отсутствие работы именно для русских, и про невозможность поддержки от российской родни, и про то, что не то чтобы квартиру и работу в России — билет на поезд купить — денег не было долгие годы!

Но ведь если он так глубоко все это понимает, тогда почему, почему, почему появляются ублюдочные программы «репатриации соотечественников», совершенно не учитывающие главное, именно то, о чем сказал наконец президент в интервью американскому журналу «Тайм»? Почему в российском МИДе нет ни одного человека, поверь, Иваныч, ни одного, который бы на самом деле понимал, в чем сущность трагедии разделенного русского народа и как и чем ее надо лечить?! Почему?! Не знает и молчит — это одно. Знает, понимает, и молчит — это совершенно другое! — Валерий Алексеевич сам удивился своей неожиданной горячности. Удивился, устыдился отчего-то и отвернулся к окну, за которым все так же неторопливо сыпался с бездонного неба пушистый снег, покрывший уже и землю, и ели за забором, и корявые ветви яблонь, уткнувшиеся прямо в стекло перед нами.

Я не стал говорить о том, что Иванов знал и сам. О том, что спичрайтер президента с экзотическим именем Джахан наверняка готовила ответы на заранее присланные вопросы американских корреспондентов. И не она одна. О том, что все это интервью — плод работы целого коллектива президентских помощников. О том, что если Путин и произнес вслух все эти, так поразившие Валерия Алексеевича слова, то это вовсе не значит, что президент сам все это выстрадал, осознал и — проникся судьбою русских соотечественников. Все это сосед мой понимал и сам… Но то, что эти слова все же были сказаны публично, — это на самом деле удивительно. Выражена была концепция, стоившая гораздо больше, чем всякая сурковская «суверенная демократия», родившаяся исключительно из политкорректного страха перед привычным русскому сознанию словом «державность» и другими однокоренными «державе» словами. И кто такой Сурков, откуда родом, откуда взялся, из какого кармана потертой шинели? Или из-за полы смокинга, взятого напрокат? Кто его знает. Меня никогда раньше не интересовали подобные вопросы, да и задавать их, даже мысленно, даже себе — это казалось невозможным для интеллигентного человека, каковым я себя все же считаю.

Наверное, если бы с телеэкранов и газетных полос вот эти самые слова Путина: « миллионов граждан Советского Союза, этнически русских, оказались за рубежами новой России.», — если бы эти слова повторялись так же часто, как «Неуловимый Джо»

современности — то есть «план Путина», — наверное, многое действительно показалось бы россиянам другим. Или предстало бы другим. Или напомнило бы о чем-то?.. Но слова эти были сказаны президентом впервые совсем недавно и тут же утонули в Интернете. А стольких «соседей», вернувшихся в Россию из-за рубежа и заставляющих нас — россиян — вспомнить о том, что мы один народ — русский… Таких… э-э-э-э-э… репатриантов… на всех не хватит. Да и нужно ли?

Неприятно! Неудобно. Не нужно. Ни к чему это! Незачем знать. Вот первая моя реакция на беседы с Ивановым о том, откуда они с женой взялись тут, в Вырицкой веси. Да ведь сами Ивановы вовсе и не стремились надоедать мне рассказами о своей жизни. Я сам пристал, сам любопытствовал. А они отмалчивались дружно, переводили разговор на другое — на современную, уже общую для нас Россию.

Не хотели ни вспоминать, ни пережевывать! Отрезали все за собой и настроились жить дальше на Родине, никому не докучая, не требуя ни справедливости, ни расплаты, ни привилегий. Так и жили, не повторяя беспрестанно: «А вот у нас, в Риге…» Подчеркнуто настаивали на: «У нас, в России». Так чего ж я? Почему сам выспрашиваю, лезу в душу и сам же и слышать и знать не хочу?! И вместе с тем записываю, придя домой, чуть не каждое слово, пытаюсь выстроить сюжет, понять чужую мне жизнь, чужую вдвойне от того, что это жизнь русского из-за границы. Ну а то, что он не сам за границу поехал, сбегая от Родины, а это Родина, как шагреневая кожа, съежилась и убежала от миллионов ивановых. Это уже такие тонкости, в каковые мы — россияне «въезжать» абсолютно не намерены.

Долгие годы соотечественниками для нас были Костя Цзю, или там граф Шереметев, или российские евреи из Америки. Ну, французские потомки именитых фамилий первой волны эмиграции — это да, это наше все! Но ведь не Иванов из Риги или Петров из Ашхабада, в самом-то деле! Это не соотечественники — это абстракция, безликая масса.

Это какой-то прикол из «Комсомолки» про «купил латышские шпроты — помог ветеранам СС»! Сычева жа-а-а-а-а-лко! А Диму Ганина, тоже ведь российского гражданина, которого убили в центре Таллина жестоко и преднамеренно, — не жалко. Во всяком случае, не настолько жалко, чтобы всерьез. И что там заявляет наш доблестный МИД по этому поводу — всем насрать, и самому МИДу — в первую очередь. А президенту, который так проникновенно вещал о русских журналу Time?.. Как говорится: «Поручик, молчать!»

— Валера, а ты куда вчера пропал вдруг? — спросил я Иванова, отвлекшись от дурацких и несвоевременных мыслей.

— В город ездили с Катей. По книжным магазинам пройтись. Притащил суму, чуть не надорвался. Зашли в бывший любимый магазин на Литейном и больше не пойдем. Кончился магазин — книг новых нет, старое распродают и закроются скоро, наверное.

Правда, я там одну свежую поделку купил, называется: «Прибалтика. Почему они не любят Бронзового солдата». Сляпали быстренько почти шестьсот страниц компилятивного материала без понятия и толку — лишь бы поскорее отреагировать да книжку продать или грантик съесть. Цитатник — грубо и глупо соединенный кое-как «автором» в одно целое под одной броской обложкой, на которой карта Прибалтики в свастиках. Вот они — «специалисты» быстрого политического реагирования. Профанация, профанация и еще раз профанация.

… А в МИДе по-прежнему сидят, с ельцинских времен еще прикормленные прибалтами, дерьмократы без роду, племени и убеждений. Озвучивают шестьсот пятьдесят седьмое китайское предупреждение. Да деньги распределяют среди тех, кто сам с нациками сотрудничает! — Иванов махнул рукой, наклонился, не вставая с кресла, и стал чесать брюхо лежащей у его ног Марте. Овчарка блаженно вытянула мощные лапы и прищурила глаза, обнажив белоснежные клыки под черной оборкой губ. — Потом зашли в «Слово» на Большой Конюшенной. Там Катерина кое-что интересное нашла. Потом в Дом книги на Невском. И вот именно «у Зингера» я обалдел окончательно. На втором этаже, где кафе, ну, ты знаешь… Брожу между стеллажами с книгами и вдруг обращаю внимание на таблички над стеллажами — названия разделов, так сказать! Читаю одну табличку: «Российская поэзия»! Другую — «Российская фантастика». Третью — «Российский детектив»! Нет, ты понял, Иваныч? «Российская поэзия»! Ну ладно, думаю, может, там книжки на языках народов РФ? На якутском там, татарском, что ли. Нет!

Все на русском языке. Но русской поэзии нет уже в новом тысячелетии! «Российская», ешкин кот, поэзия! Короче, все самое худшее от Советов берем, все лучшее — ликвидируем.

И опять слово «русский» под запретом, даже в русской литературе. И еще бы это где-нибудь в Казани было или в Нальчике! В санкт-петербургском главном книжном магазине! Да я тут на РБК недавно вычитал: «российский язык»! А ты говоришь… Была у нас новая общность — «советский народ». Теперь вот «россиян» из нас как нацию строят! А я русский, между прочим! Восемьдесят с лишком процентов населения — русские в стране! Православие — по численности верующих ни в какое сравнение не идет с мусульманами там или иудеями.

Но Россия, тем не менее, «многоконфессиональная и многонациональная страна»! Так кто ж тогда мононациональный в мире?!.. «Российская поэзия»! «Российский язык»!

Как там Путин говорил американцам в своем интервью? «Ведь в любой демократической стране — например, сейчас в Бельгии тяжелые процессы происходят, в других странах немало процессов — перед тем как принять какое-то решение, у населения спрашивают.»

Кто меня спросил, хочу ли я перестать быть русским и стать «россиянином»? Кто меня спросил, хочу ли я, чтобы графу «национальность» из паспорта убрали? Кому это выгодно?

Подавляющему большинству населения в стране — русским, что ли?

В национальных автономиях РФ может повториться зеркально все то же самое, что мы проходили в Прибалтике или в Туркмении… То же самое! Тот же национальный гнет по отношению к русским, то же самое превращение русских в людей второго сорта! И по тем же направлениям — давление политическое, языковое, культурное. пардон муа, скорее — бескультурное! Экономическое давление, запрет на профессии для русских, отсутствие русских, даже если их больше националов в разы, на руководящих должностях!

Все то, на что Сергей Лавров жалуется в ООН и Совет Европы на латышей и эстонцев, сегодня в России могут начать проделывать по отношению к русским якуты, чеченцы, татары, чуваши и все кому не лень! «Единая Россия», говорите? Ни фига ж себе — «единая»!

Я теперь понимаю, почему в России никто серьезно не работает над историей Латвии, Эстонии или Украины, не говоря уже о Казахстане или Грузии! Да ведь если серьезно поработать, то там, в этой истории, такие хранятся простые и однозначные вещи, которые, будучи систематизированы и потом оглашены широко и публично, такой переворот в массовом мировоззрении русского народа произведут, что вся «идеология» и «легитимность» нынешней РФ полетят в тартарары вместе с ее идеологами!

Потому, наверное, и всех мало-мальски знающих людей из ведомств, работающих с постсоветским пространством, — убрали!

Уйду, на фиг, в рекламный бизнес! Буду лучше слоганы про пиво и соки сочинять, чем все это видеть и обо всем этом думать! Прославил тампакс, продвинул новую марку чипсов — и отдыхай! Сиди в келье под елью и молись Серафиму Вырицкому о спасении собственной души, благо есть что замаливать! Ну, если никому не нужно ничего, если русские люди сами покорно выю под ярмо в очередной раз подставляют, то чего мне-то беспокоиться?! Если «патриоты» русские хуже тараканов и глупее моей кошки — только и могут, что трындеть в Интернете о происках жидомасонов, то мне-то все это на фига?

Пользоваться надо, Тимофей Иваныч, тем, что мы, в отличие от многих россиян, понимаем, какая свободная, добрая и богатая страна — Россия! Понимаем, что лучше в мире места нет — так вот сидеть надо и молчать в тряпочку, и жить в свое удовольствие! Да вот только жалко, что очень скоро все, чем Россия от вожделенного для россиян Запада отличается, на нет сойдет! Ну и на хрена мы тогда с Катюшей на Родину возвращались, если русские люди сдуру хотят Россию в Латвию с Эстонией превратить и ажно плачут по такому счастью?! Хрен редьки не слаще, а я хочу в России жить, а не в «Россиянии» с ее префектами, мэрами, президентами и гиб-эдэдэшниками! Кому ГАИ мешало, едрить твою налево? А что такое МРЭО, например, я до сих пор не знаю! — Иванов неожиданно захохотал так громко, что даже Марта вскочила резво и заметалась по кабинету, ощерив страшную пасть, ища врагов, чтобы немедленно вцепиться им в промежность. — Ладно, Тимофей Иванович, не пугайся, это я просто шучу так, что еще остается? Может, бальзамчику накатишь? Мне друг из Риги свеженького привез.

Гость действительно был недавно. К Ивановым частенько заезжали друзья, соратники по Русскому Движению Латвии. После вступления республики в НАТО и ЕС Движение, поставившее было в начале своей деятельности главной целью разработку идеологии русского национального сопротивления в Прибалтике в новых условиях, провозгласило очередной и окончательный лозунг о репатриации русских в Россию. Эта идея не всем пришлась по вкусу. Многим не хотелось предпринимать реальных действий, куда удобнее было виртуально сопротивляться в Интернете и нянчить свою боль, подобно латышам, для которых теория «исключительной» судьбы латышского народа стала главной игрушкой и последним утешением. Некоторые бывшие соратники стали громко кричать о том, что Иванов их предал, что они и на месте, в Латвии, не поддадутся ассимиляции, будут свято хранить и лелеять свою «русскость», и детей ассимилировать не дадут.

Но что говорить о соратниках, если руководители старейших «русских» культурных организаций Латвии сами признавались Иванову в приватных беседах, что Россию (которая их грантами кормит) на самом деле не любят и просто боятся. И даже ездят на всякие обязательные мероприятия, вроде «Всемирного русского собора» — с очень большой неохотой.

«Пусть их!» — подумал Иванов, прекрасно видевший, что многие русские в Латвии на самом деле облатышились настолько, что сами стали подобием латышей и замкнулись в своей боли, в безвыходном безграждан-стве, в культурном и экономическом тупике. Россию же и российских русских многие русские в Латвии уже забыли и не понимали их;

действительно стали бояться реальной России, начитавшись детективов в мягких обложках, насмотревшись сериалов из «русской жизни» по НТВ и ток-шоу центральных российских каналов. Многие не были в России уже со времен перестройки, но им все казалось, что онито на самом деле помнят ее и понимают сегодня, как прежде. А в подсознании засел страх.

Страх перемен, страх перед неведомой на самом деле жизнью России образца годов 2000-х с хвостиком.

Винить ли в этом одних лишь русских в Латвии, сломленных пятнадцатилетним угнетением и бесправием? Да и не латыши сломили их волю, а безразличие России к их судьбе. Не каждый выдержит такое, даже от Родины. Тем более что очень часто российские власти не просто были безучастны к русским соотечественникам, но, более того, слишком часто российская власть просто-напросто предавала их снова и снова, отдавая предпочтение не своим, а чужим. Не русским, а латышам, эстонцам, туркменам, казахам.

Короче говоря, Иванов сказал Кате: «Хватит! Хватит перевоспитывать взрослых людей!

Кто хочет стать особенным — латышским русским или просто свалить дальше на Запад или ассимилироваться — пусть делает это! А мы не будем! Мы все всем объяснили, мы свою позицию не скрывали. Мы всех предупредили. Последний вагон уходит, и надеяться нам не на кого! Кто не с нами, тот пусть остается». И они уехали. Россия и власть — понятия все равно не настолько тождественные, чтобы сжигать себя ненавистью к фашистским режимам на окраинах бывшей Империи и в то же время позволять и дальше издеваться над собой.

Тот, кто понял их, тот тоже собрался в дорогу. Некоторые приезжали к Ивановым, уже прошедшим мучительный и долгий процесс переезда, просили совета, приюта, да просто моральной поддержки. Это было хлопотно; порою, чего там скрывать, просто затратно. Но перед этими людьми существовал моральный долг — никому из переселенцев в совете или поддержке Ивановы не отказывали. Да не так их много и было, на самом-то деле.

Переубеждать и перевоспитывать было некого и незачем. Все взрослые люди, все самостоятельно должны были принимать важнейшее в своей жизни решение — возвращаться в Россию или оставаться в Латвии? Иванов всем говорил одно — это ваше решение и ваша ответственность за него! И никто вам не поможет, надейтесь только на себя! А потом уж помогал, если мог, конечно. А чем он мог помочь? Только советом. Но и этого многим хватало, потому что именно совета им ждать было больше не от кого.

Ивановы и сами переезжали трудно. Перетаскивали родителей. Обустраивались.

Привыкать было нелегко. Одно дело — любить Родину из-за границы. Совсем другое — оказаться на другой ее стороне. Но дома и стены помогают. Дома было неизмеримо легче жить и, главное в жизни появился смысл. А Латвия становилась все дальше и дальше, и проблемы русских в Латвии — теперь уже из России — виделись тоже совсем по-другому.

Да и то, что Иванов не позволял себе видеть в России из Латвии, теперь, дома, можно уже было (среди своих) и поругать, и даже попытаться изменить. Теперь все было по-другому. И к счастью! Никогда, как бы ни было трудно, не пожалели Ивановы о возвращении на историческую Родину. Но и молчать, видя, как многие, слишком многие россияне стараются изо всех сил искоренить то, что счастливо отличает еще пока Россию от Прибалтики, не говоря уже о Западе настоящем, — Иванов не мог. Правда, кто его слушал?

Немногочисленная аудитория тех изданий, в которых его печатали? Да я — сосед по даче — отставной козы литератор, переваливший уже за шестой десяток.

Когда наши беседы — то неторопливые и тихие, то ругливые, то иронические — завершились столь внезапным и невероятным образом, о чем мне еще предстоит рассказать в конце книги, я ощутил в себе давно не возникавшее чувство одиночества и наступившей старости. И еще — злость. И на Иванова, и на то, что с ним в конце концов случилось. Это помогло мне снова вернуться со временем к заброшенной было однажды рукописи и понять, почему Иванов иногда менял местами хронологию событий, утаивал какие-то детали, а чтото, по-видимому, и вовсе придумывал. Главным для него в рассказах о своей жизни были вовсе не щекочущие нервы подробности приключений, о которых только и хочет обычно знать ленивый и рассеянный умом слушатель. Валерий Алексеевич не рассказывал мне свои устные мемуары, он размышлял о том, как же все-таки это случилось?

И этим для него были события совершенно не равнозначные по своим масштабам.

Например, Иванова искренне волновали истоки Православия в Прибалтике, уходящие своими корнями в седую древность, в те времена, когда о немцах-крестоносцах и вообще католиках и не слышали даже балтийские славяне, впервые объединенные в государственные образования властью полоцких, псковских да новгородских князей. Явно искусственное происхождение псевдоэтносов, таких, какими по мнению Валерия Алексеевича являются латыши, эстонцы или украинцы, стояло в его размышлениях рядом с мучительными юношескими поисками любви и скрытого смысла жизни или же совершенно частными вопросами порядочности/непорядочности некоторых знакомых политиков. И конечно же, это все было рядом с личным покаянием за все поступки, совершенные в жизни, потому что, как он говорил, «сделанное не может стать несделанным». Только вера могла совершить чудо и поправить, казалось бы, непоправимое. Вера, а значит, раскаяние.

Но покаяние перед Богом и народом православным вовсе не равно покаянию перед врагами Православия и Святой Руси за то, что «наше дело правое, наша вера Православная». Вот эта тонкая грань между смирением, прощением врагов личных и неприятием врагов внешних, да и вообще «врага рода человеческого» — занимала Иванова более всего. «Нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит.» — часто повторял он рассеянно, когда кто-то толковал ему о необходимости примириться со многими состоявшимися реалиями общественной жизни.

Не искал уже Иванов Царствия Небесного на земле, принял многое и в своей жизни, и в жизни Отечества, с каждым годом все лучше понимая неизменность природы человеческой и мира бренного. Но все хотелось ему познать, увязать вместе последовательность событий мистических — и политических, частной судьбы человеческой и роли личности в истории, да и вообще смысл истории. если есть он, конечно.

«Спасись сам, и вокруг тебя спасутся многие» — это он принимал, сокрушаясь о лености своей душевной и постоянно порываясь хоть чуть-чуть да сделать себя лучше — не перед людьми, перед Небом. Да не так-то просто было смириться и избежать искушений гордыни и просто плоти. Спотыкался и падал Иванов, как все мы, грешные. Поднимался и дальше шел; авось и дойдет!

«Мы — русские — хотим быть хорошими для всех и всем нравиться», — вторил Галковскому Иванов и тут же ругал Дмитрия Евгеньевича за то, что, посвятив главный труд свой Достоевскому и Розанову, напрочь отвергал последний русский философ современности Церковь и вообще Православие.

Но видимо, чем-то очень важным были для Иванова эти слова о желании «быть хорошим и нравиться». Да и кто не отнес бы это к себе, положа руку на сердце?

— Все перестроечные годы я жил на автопилоте, ведомый одним лишь компасом и одной системой координат — убеждениями, сложившимися в детстве и юности, — сказал мне как-то сосед в ответ на мой прямой вопрос о том, мучили его или нет в тот сложный период жизни вопросы поиска истины, были или нет метания и смятение чувств? — Я не сомневался в правоте того дела, которому, как мне казалось, служил. Да и почему «казалось»? Я искренне служил тому, во что верил, и сейчас не отказываюсь от сделанного и угрызений совести не испытываю. Как сказал кто-то: «Тот, кто не испытывает сожаления о крушении Советского Союза, — тот не имеет сердца, а тот, кто мечтает о его возрождении, — у того нет разума». Не помню точно, но близко по смыслу. Так вот, сердце у меня было. А сожалений. нет Тогда и сейчас — две большие разницы, Тимофей Иванович!

Тогда нужно было порядочному русскому человеку быть на нашей стороне, а не на стороне Ельцина. Сегодня я Зюганову с Прохановым или Алкснису не помощник. И опять мы в меньшинстве, — грустно улыбнулся Иванов. — Но не в той привычной интеллигентской оппозиции, что лижет задницу Западу. И не в той псевдорусской оппозиции, что выходит на улицу с хоругвями, оставив дома «кипу» на всякий случай. А просто в меньшинстве… на стороне большинства. Объяснить? Думаю, не надо, ты уже хорошо меня знаешь, Иваныч.

Не было у меня в перестройку ни сомнений, ни метаний, ни рефлексии, ни смятения чувств, ни страха перед будущим. З а будущее — да, волновался. Как оказалось, не зря. Я сегодня ни от одной своей строчки, написанной тогда, не откажусь, и не стыдно мне.



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 17 |
Похожие работы:

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ФОРУМ 16–18 ИЮНЯ 2011 ВЫЗОВЫ ГЛОБАЛЬНЫМ ГОРОДАМ Обеспечение глобального экономического роста 17 июня 2011 г. — 14:00–15:15, Павильон 4, Зал 4.3 Санкт-Петербург 2011 Перед мэрами крупнейших городов мира сегодня стоят сложнейшие задачи: от решения транспортных проблем, охраны окружающей среды и создания конкурентоспособных мировых финансовых центров до борьбы с инфекционными заболеваниями и мировым терроризмом. При этом они не должны забывать о поддержке...»

«Департамент анализа рыночной конъюнктуры 03.02.2012 Ежедневный обзор финансовых Департамент анализа рыночной конъюнктуры +7 (495) 980 4182 рынков от 3 февраля 2012 г. Комментарий и обзор основных событий Индексы РТС, ММВБ, MSCI EM Индекс РТС в четверг по итогам основной сессии смог закрепиться выше 1600 1630 п., прибавив 0,2% вслед за подъемом в Европе. Аналогичную динамику 1050 продемонстрировал и рублевый индекс ММВБ, который на закрытие торгов 1520 1000 составил 1542,4 п. (+0,2%). Покупки...»

«МАТЕРИАЛЫ VIII ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ФОРУМА КАРДИОЛОГИЯ 2006 Москва - 2006 1 МАТЕРИАЛЫ VIII ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ФОРУМА КАРДИОЛОГИЯ 2006 М., 2006 - 184 с. Министерство здравоохранения и социального развития России Российская академия медицинских наук Всероссийское научное общество кардиологов Государственный научно-исследовательский центр профилактической медицины МЗ РФ Национальное научно-практическое общество скорой медицинской помощи Компания МЕДИ Экспо...»

«кaк скaчaть сигнaл вызовa нa мобильник nokia 5310 кaк скaчaть сигнaлы кaк скaчaть сигнaлы нa мобильный кaк скaчaть сидео с рутубa кaк скaчaть сиди ром кaк скaчaть сиди с aйфонa кaк скaчaть сиди с кaмпa нa диск кaк скaчaть сиди формaт кaк скaчaть сиди хaк для когтер стрaйк кaк скaчaть сиди хaк для контер стрaйк кaк скaчaть сидиa нa aйфон бесплaтно кaк скaчaть сидию кaк скaчaть сидию нa aйпaд кaк скaчaть сидию нa aйпaд 3 кaк скaчaть сидию нa aйфон 4с бесплaтно кaк скaчaть сидию нa aйфон ios кaк...»

«Лукашов Андрей Валерьевич КОРПОРАТИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ВЕНЧУРНОЕ ФИНАНСИРОВАНИЕ: СТОИМОСТЬ КОМПАНИЙ И КОРПОРАТИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ (ЧАСТЬ 1) Венчурное инвестирование является одним из наиболее эффек КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: венчурное финансирование, тивных способов финансирования молодых инновационных венчурный фонд, стоимость компании, корпоратив предприятий. В статье рассматриваются особенности организа ное управление, привилегированные акции, защита от размывания, инвестиционный контракт, IPO ционной...»

«Юлия Крячкина ВОСТОЧНОАЗИАТСКАЯ ТРОЙКА В АТЭС: ПЕРСПЕКТИВЫ ДЛЯ ВЛАДИВОСТОКА-2012 С 1 по 8 сентября 2012 г. во Владивостоке пройдет очередной саммит АТЭС. Основными приоритетами России на Саммите-2012 являются: 1) либерализация торговли и инвестиций, региональная экономическая интеграция; 2) укрепление продовольственной безопасности; З И 3) формирование надежных транспортно-логистических цепочек; Л 4) интенсивное взаимодействие для обеспечения инновационного роста. А Таким образом, на настоящий...»

«ST/ESA/STAT/SER.F/86 Департамент по экономическим и социальным вопросам Статистический отдел Статистические документы Серия F № 86 Национальные методы составления и распространения индексов для внешней торговли Технический доклад Организация Объединенных Наций Нью-Йорк, 2005 год Департамент по экономическим и социальным вопросам (ДЭСВ) Секретариата Организации Объединенных Наций выполняет функции жизненно важного передаточного звена, обеспечивающего преобразование глобальных стратегий в...»

«Доклад Научно-технологический форсайт РФ: региональный аспект (некоторые выводы исследования) Стенограмма выступления, 10.10.2007 Санкт-Петербург, III Российский Венчурный Форум Докладчик: Виктория Желтова (Мовилы), эксперт Центра стратегических разработок Северо-Запад Презентация доклада: http://csr-nw.ru/content/data/article/file/st45_2078.pdf Информация о проекте Анализ перспектив технологического развития регионов России в рамках проведения научнотехнологического форсайта РФ...»

«Научное издание -ИССЛ УЧНО -ИССЛ class='zagtext'> УЧНО ЕД Компьютерная верстка: Т.Ю. Ефремова ЕД НА НА О ЕНТР О Й Й ВА Ц КИ ВА КИ ТЕ Э93 Экология: синтез естественно-научного, технического и гуманитарного ЕВРАЗИЙС ТЕ ЕВРАЗИЙС Л ЛЬСКИЙ ЬСКИЙ знания: материалы III Всерос. науч.-практ. форума (Саратов, 10-12 октября 2012 г.) и I Школы интерэкоправа (Саратов, 11-12 октября 2012 г.) / [редкол. А.В. Иванов, И.А. Яшков, Е.А. Высторобец и др.]; Сарат. гос. тех. ун-т им. Ю.А. Гагарина. — Саратов: Изд-во...»

«№9 8 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Михаил Соколов Проблема консолидации академического авторитета в постсоветсткой науке: случай социологии Представим себе, что соответствующее министерство возглавил чиновник, ставящий главной целью своего земного существования обеспечить мировое лидерство российской науки. Сравнивая желаемое с действительным, он неизбежно пришел бы к выводу о необходимости глубоких реформ. Российская наука сегодня не только не набирает веса, но и продолжает терять...»

«ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ФОРУМ AV FOCUS МОСКВА 5-6 СЕНТЯБРЯ Москва Генеральный спонсор: Спонсоры форума: УЧАСТНИКИ ФОРУМА ОРГАНИЗАТОР AV CLUB 127422, г. Москва, а/я 15 тел./факс: +7 495 780-0301 GSM: +7 962 935- E-mail: avfocus@avclub.ru www.avclub.ru AV FOCUS АВ Клуб - профессиональное сообщество на рынке AV индустрии - cредство коммуникации для профессионалов отрасли для обмена опытом и информацией об аудио-видео технологиях. Уникальное международное профессиональное сообщество, объединяющее...»

«Таллиннская палата обществ инвалидов Инфосборник В помощь людям с ограниченными возможностями 2010 Обзор государственных и предоставляемых городом Таллинном услуг и пособий, предназначенных людям с ограниченными возможностями. Информация о Таллиннской палате обществ инвалидов и ее 21 членской организации, помогающая найти необходимые контактные данные людям, желающим вступить в какое-либо общество людей с ограниченными возможностями. Euroopa Kolmandate Riikide Kodanike Integreerimise Fond...»

«№115 Ваше окно в мир САПР 02’ 2014 ЖАРКИЕ. ЗИМНИЕ. ИНЖЕНЕРНЫЕ. isicad.ru № 115, февраль 2014 От редактора. Число уникальных посетителей isicad.ru за год увеличилось на 27% Давид Левин.....4 Обзор отраслевых новостей за февраль — Жаркие. Зимние. Инженерные. Дмитрий Ушаков....6 SolidWorks Russia — одна из лучших в мире компаний по числу проданных лицензий SW и сложности проектов....14 Технология BIM: расходы на внедрение и доходы от использования Владимир Талапов....16 Теперь вместе с Tekla Павел...»

«декабрь 2006 ИНФОРМАЦИОННОЕ ИЗДАНИЕ АГРОХОЛДИНГА РОДНОЕ ПОЛЕ АГРОФИРМА ФЕДЮКОВО ОТЧЕТ 2003 – 2006 2 АГРОФИРМА ФЕДЮКОВО ОТЧЕТ 2003–2006 Большой капитал наконец-то пришел на землю. Первая ласточка – банк Платина, вложивший средства в освоение подмосковных земель и ставший основателем агрохолдинга Родное поле. Закуплено более 500 единиц техники. Что из этого получилось, судите сами. Губернатор Московской области Борис Громов. Активное развитие агропромышленного комплекса страны невозможно без...»

«171 ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЬИ Обсуждение статьи Сергея Соколовского Сергей Соколовский Несколько историй про копирайт и культуру Необычный случай произошел австралийским летом 2002 г.: январские столичные газеты пестрели заголовками, извещающими читателя, что активисты из палаточного посольства аборигенов похитили герб, украшавший западный постамент у входа в здание старого парламента в Канберре, объявив, что изображенные на нем кенгуру и эму являются их культурной собственностью. Акция была приурочена...»

«1 Министерство образования и науки Российской Федерации Сводные данные международных мероприятий в области образования, науки и инноваций на 2010 г. (Россия, страны СНГ) Выпуск 2 *** Сводные данные международных мероприятий в области образования, науки и инноваций издаются в виде брошюр с 1986 г. и рассылаются по министерствам, ведомствам и организациям, федеральным и региональным центрам России и др. С 1998 года информация рассылается в электронном виде, том числе на дискетах. Информация также...»

«Министерство культуры, по делам национальностей, информационной политики и архивного дела Чувашской Республики Национальная библиотека Чувашской Республики Отдел отраслевой литературы Центр поддержки технологий и инноваций Охрана окружающей среды Очистка сточных вод Библиографический список литературы Вып. 4 Чебоксары 2013 ББК 38.761.2;я1 О 95 Редакционный совет: Андрюшкина М. В. Аверкиева А. В. Егорова Н. Т. Николаева Т. А. Федотова Е. Н. Очистка сточных вод : библиографический список...»

«1 Министерство образования и науки Российской Федерации Сводные данные международных мероприятий в области образования, науки и инноваций на 2013 – 2015 гг. (Россия, страны СНГ) Выпуск 4 *** Сводные данные международных мероприятий в области образования, науки и инноваций с 1986 г. издавались в виде брошюр и рассылались по министерствам, ведомствам и организациям, федеральным и региональным центрам России и др. С 1998 года информация рассылается в электронном виде. Информация также...»

«РеаСпоМед 2003 МАТЕРИАЛЫ 3 го Российского научного форума РеаСпоМед 2003 Москва, ЦДХ, 25 28 марта 2003 года Москва 2003 Материалы 3 го Российского научного форума РеаСпоМед 2003 М., Авиаиздат, 2003 216 с. Российская академия медицинских наук Мораг Экспо ISBN 5 94943 007 7 ©МОРАГ Экспо, 2003 ТЕЗИСЫ МИОТЕРАПИЯ ДЕТЕЙ С ПОСЛЕДСТВИЯМИ ПЕРИНАТАЛЬНОГО ПОРАЖЕНИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ Аксенова А.М., Сереженко Н.П., Андреева В.В., Аксенова Н.И. Россия, г.Воронеж, государственная медицинская...»

«Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры - Русское издание № 2, 2005 - http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/forum/inhaltruss4.html V. Документы Новый Источник по истории заговора против Гитлера – „Собственноручные показания“ Майора Германского Генштаба Иоахима Куна Предисловие и комментарий Бориса Хавкина и Александра Калганова Сопротивление национал-социализму – тема современной истории, которая не потеряла свою актуальность; и в ХХI веке она будет вызывать общественный интерес. С...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.