WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |

«ТИМОФЕЙ КРУГЛОВ ВИНОВНЫ В ЗАЩИТЕ РОДИНЫ, или РУССКИЙ Тимофей Круглов Эта книга о тех, кто, не сходя с собственного дивана, оказался за границей — о 25 миллионах советских русских, брошенных на окраинах бывшей империи. ...»

-- [ Страница 16 ] --

Вскоре пришел август. 2-го числа, в День десантника, ребята пригласили меня попить с ними пивка в Кировском парке — по старой традиции. Я, конечно, не десантник, но тоже не медбратом служил, а потому с удовольствием присоединился к омоновцам. День был солнечным и ярким. В парке, вокруг эстрады, собралось больше сотни бывших десантников.

Наверное, половина из них были омоновцами. Побродили группками, потравили байки.

Потом вдруг стали строиться в ротную коробку. Получилось внушительно. Рота вышла на проезжую часть улицы Ленина и несколько раз демонстративно прошлась мимо здания Совета министров, каждый раз, равняясь с ним, по команде «и-раз-и-два!» — выкидывая вперед правую руку и отрубая ее левой по локоть — со свистом и улюлюканьем.

Латыши из охраны Совмина даже глазом не моргнули, только втянулись аккуратно за массивные двери — от греха подальше. Движение на улице, конечно, затормозилось, но никто из водителей не сигналил возмущенно, наоборот, приостанавливались, освобождая улицу для прохода колонны.

Августовская жара не сморила разгулявшихся мужиков, вскоре кто-то из заводил кинул клич: «В Юрмалу!» Но уже в вагоне электрички мне стало вдруг как-то тошно.

Я ткнул в бок сидевшего рядом Мурашова — он даже поперхнулся пивом из алюминиевой банки — тогда еще довольно редкой «роскоши», а потому несуразно дорогой.

— Все, Толян! Потащусь я домой.

— А и правда, — весело и согласно кивнул он светло-русым чубчиком отросших не по уставу волос. — А то народ учинит чего, а тебе это надо?

— Мне надо. Должен же хоть кто-то за этой оравой присмотреть, вот мы с Кузей и приглядим.

Я вяло кивнул и пробрался к выходу, пожимая по пути крепкие загорелые руки, хлопая кого-то по спинам, получая дружеские тычки в ответ, отводя рукой фляжки, стаканы, бутылки, банки с пивом, что протягивали мне глотнуть на прощание ребята.

Разморенный, потный, я потек по тротуарам вместе с текущим от адовой жары асфальтом. В Кирчике все еще опасливо терлись милицейские патрули, но по-прежнему не трогали редкие компании десантников, оставшихся в парке. Себе дороже.

Я сел на родной 11-й трамвай и покатил не спеша домой.

Алла была вместе с дочкой на даче у тещи. Солнце давно перевалило на другую сторону нашего дома, я сразу открыл нараспашку все окна, устроил сквозняк и плюхнулся на мягкий диванчик, стоявший у нас на огромной — через всю квартиру — лоджии. Легкий ветерок с близкого Киш-озера приятно холодил тело. Я скинул с себя потную майку, покурил, отошел слегка и полез в душ.

Красный кирпичный магазин на 2-й Длинной не баловал последнее время разнообразием напитков и закуски. Какой-то дорогой джин без талонов, тоник местного производства, подозрительного вида кусок говядины — вот и весь улов. По случаю воскресенья улица словно вымерла. Я вернулся домой, тщательно прожарил мясо, обильно посыпав подрумянившиеся кусочки солью и перцем. Смешал в большом стакане джин с капелькой тоника и снова устроился на лоджии. Ел. Пил. Похмелялся, трезвел и снова пил.

Надо было как-то жить дальше. Устроиться в кооператив? Наварить по-быстрому деньжат и уехать в Россию? А что Россия? Как там в России? Лешка с Хачиком вот-вот сами останутся без работы, если так дальше пойдет. А я что там буду делать? Все разваливается, все рушится, все падает, все идет вразнос, вихляясь и звеня отвинчивающимися гайками.

Если нужны будут люди все это восстанавливать — сами позовут. А если нет Падать дальше вместе со всеми? Родители, дочь, жена. Как и на что их содержать? Я сходил к холодильнику и снова наполнил высокий стакан. «Да, сказали мы с Иван Иванычем.»

Похоже, что, озабоченный последние три года судьбами Родины, я совершенно упустил из виду свою собственную судьбу. Налево пойдешь. Направо пойдешь. Прямо шел — опять никому не нужен оказался. А жизнь как в сказке, чем дальше, тем страшней.

Ничего, кроме обрывков готовых фраз и конструкций, в голову не лезло. «Определенно, сегодня не мой день», — подумал я лениво, следя за нежными облаками над зеленым краешком Межапарка, хорошо видным отсюда, с моего пятого этажа. «…Подумаю над этим завтра!» Я допил джин и на ощупь, аккуратно поставил пустой стакан на холодный крашеный бетон лоджии. Повалился на диван и тут же заснул.

Там, у Врат, ведь тоже есть скамейка?

Не прогонит же апостол Петр?

Посиди там, подожди меня маленько.

Ты скажи ему: «Он обещал — придет!»

Отдохни! Когда еще дорога На небо покажет поворот?

Говорят, у Бога судят строго.

Здесь судили. Вдруг там повезет?

Ты поспи! Не бойся за ребенка.

Там его никто не отберет!

Там не будут под одну гребенку, То, что здесь никто не разберет.

Было больно? Или было страшно?

Прошептала что-то или нет?

Знаешь, это было так прекрасно — Я одной тебе скажу секрет.

Я тогда как будто был с тобою, Я как будто рядышком летел.

Я, ты знаешь, очень был спокоен.

Я ведь тоже умер, как сумел.

Ненадолго. Оживать страшнее, Чем холодным по земле ходить.

Я, наверное, больше не сумею Так бесстрашно, глупо так любить.

Я попью еще немного, ладно?

Но кого ни назову женой, Как бы это ни было досадно — Страх любви теперь всегда со мной.

Я теперь всегда буду бояться Потерять, расстаться, не успеть… Я, конечно, научусь смеяться, Если будет что-нибудь болеть.

Посиди, родная, с кем-то рядом.

Там, конечно, очередь, у Врат.

Только не подсматривай, не надо, Как я тут решу, кто виноват.

Конечно, позвали. Ранним утром позвонил Лешка из Питера. Просто велел телевизор включить. А через час за мной уже заехали. Сводная команда, туда-сюда… Каждой твари по паре. Десантный взвод, отделение ОМОНа, спецназовцы из Москвы — от какой конторы, сам черт не разберет. Ну и я с друзьями — в качестве представителей народа, поддержавшего всей душой ГКЧП. Короче, славная подобралась компашка, хоть и разномастная, и у каждого в ней была своя задача. Действовали по особому плану.

А еще раньше Чеслав Млынник вскрыл по звонку командующего секретный пакет и приступил к исполнению. Пожалуй, только в Прибалтийском военном округе, и особенно в Латвии, режим Чрезвычайного положения был введен в первые же часы с момента его объявления и в полном объеме.

Все, что надо, все было взято под охрану немедленно. Первым шел ОМОН. Захватывал штабы силовых структур, разоружал незаконные военизированные формирования, брал под контроль узлы связи, телевидение и радио. Над Ригой барражировали военные вертолеты, давили на психику латышей, сразу же давших задний ход, заткнувшихся в тряпочку, разбежавшихся по кустам — формировать очередное правительство в изгнании или искать рыбацкую лайву, чтобы попытаться сбежать на ней по проторенному пути — к шведскому берегу.

Вслед за Рижским ОМОНом занятые объекты перенимали под свою охрану десантники.

Они же контролировали выезды из города, основные транспортные магистрали и мосты. А омоновцы шли дальше — методично, пункт за пунктом выполняя каждую строчку приказа.

Латышское население притихло, извинительно заулыбалось и подчеркнуто красиво заговорило по-русски. Русским было плевать на латышей. Никто не злобился, не торжествовал злорадно. Просто занимались своим делом, надеясь, что вернулась наконец нормальная жизнь, а значит, пора приниматься за восстановление разрушенного за годы перестройки мира.

Министр внутренних дел, тот самый Вазнис, сбежал и пьянствовал на укромной лесной даче на границе с Россией, трясясь и готовясь к расстрелу. Разбежались, как тараканы, все.

Вся новая власть тут же рассыпалась, никто не мог найти друг друга, даже если очень хотел.

Доставали из тайников партбилеты и сами рысью бежали сдавать оружие. Или просто бросали открытыми ружкомнаты и разбегались по родным хуторам в сельской местности.

Все. И та часть милиция, что перешла было на сторону «независимой Латвии», и бандиты из «стражей порядка» Бесхлебникова, и бравый (вчера еще) Первый полицейский батальон «белых беретов» Вецтиранса. Вецтиранс отличился еще и тем, что украл шестьсот с лишним тысяч рублей со счета родного батальона и так потом и не смог за них отчитаться. А кое-кто из политиков уже начал являться к своим вчерашним оппонентам со списками наиболее преданных, по их мнению, сторонников Латвийской Республики.

Такого позора даже я не мог себе представить. Сколько было вони, сколько гонору, сколько обещаний уничтожить русских оккупантов и колонизаторов… Вот вам, пожалуйста!

Тот самый случай! Защищайте свою «революцию»! Боритесь всенародно за независимость!

У вас есть оружие, у вас есть несгибаемый Народный фронт, у вас все административные и экономические ресурсы республики! Сопротивляйтесь! Воюйте! Стреляйте, режьте из-за угла, грызите зубами! Давайте же!!! Голые, мертвые, но свободные латыши, где же вы?! Ни одного выстрела. Ни одной попытки сопротивления.

Не было никакой революции в Латвии. Не было никаких народных защитников. Не было никакого желания бороться за свободу и независимость. Была халява, в очередной раз обломившаяся из Москвы в результате очередного московского переворота. И кончилась. И никто не пикнул.

А потом халяву снова вернули. И снова из Москвы. Государственность Латвии? Не смешите меня… Народ, на территории которого нет ни одного города, латышами основанного, не может стать нацией, не в силах самостоятельно основать государство, никогда не отстоит его в борьбе. И сейчас, когда я пишу эти строки — в начале 2008 года, я вижу, как снова рушится гнилой курятник, напыщенно названный потомками вечных лакеев — «Латвийская Республика». Рушится под собственной тяжестью, под тяжестью тупой, ублюдочной, жадной латышской пародии на власть и на собственную государственность.

А тогда… Тогда рушилась сверхдержава. Национальные статисты, на которых сегодня многие русские так удобно списывают крушение СССР, никогда не играли в этом значительную роль. Сами мы строили, сами разрушали. Теперь вот отстраиваем заново. Вот она — русская история. Новейшая — в том числе.

Трагедия русских Латвии, да и всех русских, брошенных в 91-м году на окраинах СССР, в том, что им воевать пришлось бы и порой приходилось — не с латышами и грузинами, туркменами и эстонцами. А друг с другом! Противником русских в союзных республиках стала Россия! И значит, воевать в августе 91-го, после невнятного «путча», русским в Латвии, например, пришлось бы с русской армией. С русской милицией. С русским спецназом. С русским народом. Брату — с братом. Братья ведь тоже бывают сволочами, порою большими даже, чем соседи. С этим нам и жить. Этого бы. нам. никогда не забыть!

К вечеру 21 августа, когда уже стало окончательно понятно, что к чему, я позвонил все же на базу, Толяну. Не мог не позвонить. Знал, что звонить нельзя. Знал, что у меня своя задача и свой путь. Что надо обернуться и вживаться. Все знал. Но еще я знал и то, что все равно меня продадут. Так же точно, как продали уже всех нас. И осталось у меня одно желание — справедливости. Порвать на куски, до кого дотянусь, и умереть со своими.

Этим жарким, безветренным, душным августовским вечером кончилась моя первая жизнь. А вторая еще не началась. Я повис в безвременье на тонкой паутинной ниточке. Но я был не один. Против меня была моя страна. Моя Родина. Моя столица — город-герой Москва. Моя армия, — я уже знал это — была теперь против меня. Мой народ, я понял это, был теперь против меня. Но я был не один.

Толян как будто в дежурке сидел, когда я позвонил в Вецмилгравис, — так быстро его позвали!

— Приезжай, Поручик, я знал, что ты позвонишь, помрем вместе! — весело сказал Мурашов. И с той самой минуты меня тоже долго не покидала веселая и злая уверенность, основанная на удивительном чувстве свободы, когда ты летишь в никуда. Когда нет у тебя больше ни Родины, ни службы, ни работы, ни дома, ни семьи, ни будущего. Когда ничего у тебя больше нет Для Родины ты — враг. Для семьи — обуза и опасность. Для себя… Себя уже нет Родится ли новый Иванов — если выживет — время покажет.

Я не спеша вернулся домой и стал собираться. Прибрал кое-какие документы, переоделся. Дождался Аллу, которая приехала вместе с дочкой с дачи. Поужинали мы в тишине. Поцеловались. Алла, как всегда, была сдержанно—спокойна и снова отказалась уехать хоть на время к теще: «А вдруг ты вернешься?» Велела Толику привет передавать.

Ксению я еще за хвостики-бантики подергал — на счастье. Пистолет, снова полученный совсем недавно, разрядил, завернул отдельно две обоймы да пачку патронов и попросил жену отвезти отцу. Он поймет. Сунул в наплечную сумку остававшиеся две гранаты и ушел.

В отряде я без оружия не останусь, а те, кто выдавал мне пистолет еще позавчера, никогда уже не спросят меня ни о чем и даже не узнают при встрече. А батя у меня боевой офицер, ему пригодится.

Как быстро, однако, меняются полосы на тельняшке. Каких-то три дня, а как будто со дна — вверх подбросило, воздуха глотнул, головой повертел ошарашенно, не веря, что выплыл, и тут снова вдруг за ноги потянули — и снова на самое дно.

В Риге трудно поймать частника — это не Питер. Здесь, кроме таксистов, никто почти никогда тебя не подвезет, даже за деньги. Но мне именно частник нужен был. Повезло.

«Москвичок» затрюханный, мужик русский за рулем, к багажнику сверху удочки прикручены — то что надо! Уговорил. Высадил меня хмурый дядя на шоссе на Вецаки, едва развилку к базе проехали. И тут же газу дал, понял, куда я собрался.

На остановке 2-го автобуса, метрах в стах позади меня, торчала группа латышат, но мне уже было по фигу. Ребята на «Шифере» — пулеметчики на крыше котельной — уже приняли меня под свое сопровождение. И я спокойно пошел по щебенке к знакомому КПП, ощетинившемуся колючкой перед шлагбаумом, остро глянувшему стволами поста, справа от ворот, в амбразурах наскоро забетонированного недавно дота.

Мурашов с Джеффом, в камуфляже, обвешанные по-боевому железом, вышли мне навстречу, приветливо сделав ручкой. Джефф еще умудрился смешное «па» изобразить, показывая пантомимой, что клал он на все, когда такие гости. Толян деловито обнял меня, Игорь состроил рожу и хлопнул по плечу по-свойски, чего раньше себе не позволял.

— Добро пожаловать в Советский Союз! — хором сказали оба, переглянулись и довольно заржали.

— А вы тут что, пограничники, что ли?

— Ага! И пограничники, и колхозники, и даже Политбюро! Вся страна в одном флаконе — полтораста человек населения осталось на все про все.

— Так, значит, в связи с моим прибытием в Союзе демографический взрыв?

— Считай, что так! А если еще кого приведешь, так мы врага просто шапками закидаем, по причине своей многочисленности!

— Попробую. Да только август — не январь, мужики! Шутки кончились. Откуда ж шутников теперь набраться? Теперь ведь народу придется объяснять, что не с работы надо отпрашиваться, а идти с концами.

— Не с концами, а до конца!

Мы прошли гуськом через разрыв в заграждении, и я вступил на территорию базы, ставшей последней землей на свете, над которой развевался на мачте советский флаг, которую охраняли с оружием в руках последние солдаты империи, еще верные присяге уже погибшей стране.

Вот и наш барак. Тот самый 12-й кубрик. И койка свободная нашлась. Бубнов слетал к старшине, приволок мне новый камуфляж, пару тельников; берет мой давно меня здесь дожидался. Он сам сходил за оружием — АКМ, пистолет, магазины, обоймы. Патронов и гранат в самом кубрике хранилось немеряно. Бронежилеты, каски, цинки, ящики с гранатами и даже «Мухами». Флаг Латвийской ССР на стене. Все лишнее барахло тщательно убрано, чтобы не мешалось под ногами в случае чего. Чистота, порядок, собранность.

Я переоделся. Снарядил магазины патронами. Толян, ожидая, пока я соберусь, расслабленно прилег на свою койку, снял гитару с гвоздя и запел тихонько:

«Темная ночь, только пули свистят по степи»… примолк вдруг… и заиграл мою любимую: «Жил-был я — стоит ли об этом.» Длинные, сильные пальцы, способные проткнуть человека — я сам это видел однажды, нежно и точно, совсем не фальшивя, перебирали струны, заставляя звучать непростую мелодию. «…В порт плыл флот с выигрышным билетом…» Толян резко прижал струны ладонью, остановившись на полуслове, и повернулся ко мне, я уже прохаживался по кубрику, потягиваясь, привыкая заново к форме, проверяя — все ли подогнано, ловко ли сидит, на своих ли местах тяжелая сбруя?

— Красавчик ты, Валерка! Костюм-тройка тебе идет куда меньше!

— Что ж ты песню испортил? Хорошо поешь, лейтенант!

— «Страшный» лейтенант! — Толик небрежно тронул погон, на котором недавно появилась третья маленькая звездочка. — А песня… Флота пока не видно, Поручик!

— Думаешь, есть откуда приплыть флоту? — Я присоединил к автомату магазин и забросил АКМС на плечо, стволом вниз.

— Флот не приплывет. А вот мы выплывем, Валерка! Обязательно выплывем!

Пошли к Питону, он тебя заждался. Соскучился, говорит.

— Ага, наверное, кушать хочет, — съязвил я. — Так ведь я не кролик!

— Для Питона все — кролики, — совершенно серьезно ответил Мурашов, и мы двинулись в штабной барак.

Дальше все пошло спокойно и даже размеренно. Не было суеты, страха, истерики. Никто не рвал на себе тельняшку с криком: «Погубили Россию!» Укрепляли оборону. Проверяли минные поля в камышах. Разматывали малозаметные препятствия на подступах.

Оборудовали дополнительные огневые точки, пулеметные гнезда, отрабатывали в разных вариантах взаимодействие в случае нападения противника. Вели разведку. Вытаскивали, иногда даже на бэтээрах, своих, оставшихся по тем или иным причинам в городе. Думали.

Думали. Думали. На первом же общем собрании отряда единогласно приняли решение:

«Новой власти не признавать, оружие не сдавать, отряд не расформировывать, в случае нападения — принимать бой и держаться до последнего бойца. На территории базы действуют Конституция СССР, УК Латвийской ССР и воинские уставы Советской армии. В случае нападения на семьи или на бойцов отряда, действующих за пределами базы, — отбивать своих любой ценой, всеми возможными силами и средствами, не считаясь ни с чем».

Много лет спустя, уходя в море на танкере или вылетая на грузовом борту на другой конец света, чтобы вернуться домой только спустя месяцы. я понял то главное, ради чего люди идут в моряки или в летчики.

Когда судно отваливает от причальной стенки, когда самолет отрывается от земли и начинает набирать высоту, когда впереди много-много дней в отрыве от привычного мира — ты начинаешь жить совсем другой жизнью, чем все люди.

Ты становишься недосягаемым для проблем привычного, стабильного земного мира.

Чтобы ни происходило там, на земле, ты при всем желании уже просто не можешь до этого дотянуться. И точно так же тот, земной, мир тоже не в силах тебя зацепить своей, такой цепкой обычно, когтистой лапой условностей, распоряжений, инструкций, долгов, обязанностей, правил и даже любви.

На войне те же правила игры, что в воздухе и на море. Если воздух — это пятый океан, то война — шестой. Так же точно весь мир в этом огромном океане сжимается вокруг тебя до пределов твоего экипажа, взвода, батальона — вокруг своих. А все остальное — потом.

Если когда-нибудь будет это «потом». Потому и говорят: «Война все спишет».

Море и небо — это такая маленькая война. А война — это такое бездонное море.

Ты можешь воевать — и не сделать ни одного выстрела. И тебя не ранит, и ты вернешься живым и почти невредимым. Почти — это потому, что совсем «невредимых» после войны — даже штабных писарей не остается. Вот в этом все дело. Ты можешь всю жизнь ходить в море и спокойно умереть на суше в собственной постели. Но точно так же ты можешь пойти на дно в первом же безопасном рейсе. И так же точно, на войне, тебя могут убить в любую минуту, потому что это война. Даже если ты сам не собирался никого убивать. Даже если ты не ходил каждый день в атаку. Потому что море — это море. Война — это война. Бывают такие войны, когда месяцами никто не стреляет. И все равно — это война.

Все это — мысли задним числом. Тогда я ни о чем подобном не задумывался. Тогда мы все еще не привыкли к тому, что война надолго снова станет обычным состоянием русской души. Что после афганской и множества горячих точек, после Москвы 93-го, начнутся чеченские войны. Что целый десяток лет каждый день, как на войну, будет уходить в ночную смену даже девчонка из кооперативного ларька. Что правила игры изменятся надолго, что море будет штормить без остановки, что погода станет нелетной настолько, что все плюнут и снова начнут летать, невзирая на состояние атмосферы. И убийство станет привычным, как в библейские грубые времена. Вот только о Боге многие так и не вспомнят, потеряв систему координат, забыв все точки отсчета, кроме двух — страха и ненависти.

И так будет продолжаться, пока не встанет на перевале 6-я рота псковских десантников.

И Родина не начнет снова обретать свои черты, за которые не страшно умереть, потому что — родные. Но ведь это уже новое тысячелетие будет, правда? До которого мало кто из нас думал дожить в августе 1991-го.

…В первый день на базе мне так и не удалось встретиться с майором. У него оказалось много дел. У нас с Толяном — тоже. Только поздно вечером 24-го Мурашов внезапно оторвал меня от беседы с бойцами и почти бегом потащил в штаб.

Чехов был элегантен, чисто выбрит, несмотря на то что ночь уже на дворе. Он встал, протянул руку, мы поздоровались. Одним кивком Александр Андреевич сухо отпустил Мурашова и предложил мне сесть. Мы закурили. Питон молчал. И я молчал.

Потом, глядя в сторону, как будто оправдываясь, он сказал ровно и без эмоций, как робот:

— К сожалению, реализовать Танину информацию не удалось. Если быть точным, то донесение просто никто не захотел принимать во внимание. Военная прокуратура установила высокую точность данных. Был организован слив информации в ряд патриотических СМИ. Никакой реакции со стороны союзных органов не последовало.

Очевидно, там и так все знали. Остальные, те, от кого уже ничего не зависит, просто приняли информацию к сведению. Если бы последние события не окончились так, как они окончились, тогда мы бы сумели многое сделать на основе этих документов. Сейчас пока это все… — Сделанное не может стать несделанным, Александр.

— Китайцы, мудрые китайцы — у них людей много. А Таня была одна. — Чехов встал, длинная тень его метнулась по потолку — в кубрике горела одна лишь настольная лампа. — Давай помянем без лишних слов и забудем. Пока. — Он притушил интонацией мой ледяной взгляд. — Дел много, Валера. Неотложных.

Мы выпили по сто грамм, не чокаясь. Стоя. Питон убрал коньяк в шкафчик и снова сел, тускло глядя в зашторенное наглухо окно.

— Иди, Валера, пожалуй. Наговоримся еще. Ты все правильно сделал. Это все — прошлое. Поработай, пожалуйста, с Толиком, пока. Сам выбирай — кому доверять, кого здесь оставить, что им оставить. Мурашов все выполнит и поможет. Меня не дергайте, чем меньше ты со мной будешь контактировать, тем лучше… пока.

Возможно, всем нам придется передислоцироваться очень далеко.

— На тот свет, что ли?

— Это если не будем шустро передвигаться на этом. На днях в Юрмалу пожалует Ельцин, охранять его будет «Альфа».

— Советоваться будет.

— Я бы сказал — приказы получать, кому надо с ним советоваться?

— А они… прибыли уже?

— Они с 15-го числа здесь. Вот в том-то все и дело. Не дотянуться было никак. Никак!

Еще бы один день ЧП продержалось!

— А Ельцин, значит, еще и «Альфу» притащит.

— Да. Положим весь отряд, а все равно не дотянемся. Иначе был бы хоть один шанс.

А ведь когда-то наши ребята в Юрмале его охраняли! Эх… — Надо еще поработать с авиаторами среднего звена. Наверняка базу попытаются сверху раздолбать — ракетами с вертолетов или еще как. Я бы проехался по знакомым офицерам из Воздушной армии, поговорил на упреждение.

— Давай, попробуй. Шифрограмма уже пришла в Штаб округа новому командующему.

— Кузьмина сняли?

— Уже. Шифрограмма предлагает в случае нашего отказа разоружиться уничтожить отряд силами авиации ПрибВО. Так что ты правильно мыслишь, филолог.

— Э-хе-хе-хе… Сам филолог! У нас специальность суперширокого профиля. Ладно, пойду.

В дверях я задержался и посмотрел Питону в глаза. Он выдержал взгляд молча. Я все не уходил. Тогда только, сухо и недовольно, майор процедил:

— Она в Вильнюсе, на гарнизонном. Несчастный случай… Литовца никто не обнаружил. Куда его сунули, вместе с вашими дырками, тебе тоже интересно?

Я вышел, хотел было хлопнуть дверью, но по коридору шел какой-то сержант, поэтому я сдержался и, сжав до боли ручку, медленно и аккуратно дверь притворил.

Мурашов ждал меня в кубрике.

— Представляешь, сейчас новости смотрел в ленкомнате по ящику. Тем троим… которых в Москве под гусеницы запихнули, Ельцин торжественно присвоил Героя России!

— Да и хрен с ними! — Я посмотрел на часы, — Двадцать один тридцать! Самое время!

Переодевайся, бери водителя и еще кого-нибудь попредставительней, тоже в штатском.

Через час, не позже, мы должны быть в Пурчике.

— Слушай, Поручик, вредно тебе с Питоном разговаривать. Сразу грузить начинаешь, — проворчал Толян, однако, уже выходя из кубрика.

— Гальстерс! Холодок! Гаас! На выход! — заорал он, пробегая по коридору.

Я аккуратно ударил кулаком в стену, так, чтобы больно, но не громко, и начал переодеваться в цивильное.

На развилке за нашим «жигуленком» попыталась пристроиться какая-то допотопная иномарка, но Рыжий стряхнул ее уже на развязке перед Вецмилгравским мостом. Потом мы резво пронеслись мимо гаишного патруля, даже не попытавшегося махнуть палочкой, и свернули прямо в Межапарк. В парке было уже темно, редкая цепочка фонарей освещала только две центральных аллеи. Рыжий вырубил фары и на ощупь погнал подрагивающую машину прямо через лес, по пешеходным дорожкам — мимо старой парашютной вышки, потом левее, еще левее, забирая в сторону зоопарка. Тут, на пятачке потрескавшегося и вспучившегося от древности асфальта сталинских времен, мы остановились. Из-за полуобвалившейся раковины Малой эстрады так же тихо и без фар выехала «Волга»-такси.

Вместо таксиста из передней дверцы вытащил свое длинное тело Птица.

— Карета подана! — Он засмеялся, вытащил из «Волги» спортивную сумку с автоматом, и мы стали пересаживаться.

— Ты что, один? — удивленно спросил я Птицу.

— Адын, савсем адын! — негромко схохмил отделившийся от сгустка темноты, оказавшегося окруженной кустами скамейкой, Архаров. Оружие было у него в руках.

— Ну, ясно! «Ниндзя из Земгале», часть вторая. Все не наиграетесь, блин!

— Время! — строго зашипел Толян, и я плюхнулся на заднее сиденье «Волги» вслед за ним и Немцем. Огромный Холодок уселся впереди, Рыжий опять за руль, и мы неторопливо, почти соблюдая правила, поехали через Эзермалас на Шмерли и лишь оттуда, опять скользнув через окружающий киностудию лес, въехали в Пурвциемс.

— Кто пойдет? — толкнул меня в бок Мурашов.

— Ты. Серега — он внушительный — на Рембо похож… Только ты, Сережа, молчи, как будто ты большой, но не очень умный.

— У него получится, — хихикнул Рыжий из-за баранки.

— Ты остаешься, у тебя уже получилось, — оборвал я невежливо прапорщика. — И… Гаас. Интеллигента будешь изображать. Типа, особиста-аналитика-экстрасекса высшей категории с полномочиями от Союза офицеров Москвы и Приморского края.

Немец Гаас невидимо в темноте, но явственно, голосом, тонко улыбнулся и процитировал Гете:

— Nur der verdient sicli Freiheit wie das Leben, / Der taglich sie erobern muB!

— Надоело на бой ходить, каждый день-то, — хмыкнул Мурашов.

— К машине, золотая рота! — Я вышел первым и тут же матернулся тихонько. Вы же все-то сумки с собой не тащите!

— Тащите все, — непререкаемо приказал Толян. — Ты, Поручик, извини, но это уже моя забота. Мы пятый день вне закона, если ты забыл. И не перед лабусами, а перед всей нашей бывшей страной и даже армией родной. Во! Аж стихами заговорил!

Мы зашли в подъезд хорошенькой пятиэтажки улучшенной планировки, увитой какимито декоративными лианами или виноградом, черт их в темноте разберет.

Холодок бесшумно проскочил до верха и обратно и остался площадкой выше нужного нам третьего этажа. Мурашов и Гаас остались площадкой ниже. Я деликатно нажал на звонок.

— Кого там черти носят? — Послышались за дверью уверенные шаги, щелкнул выключатель, потом выключился, хозяин квартиры пытался разглядеть меня в глазок.

— Рыбнадзор! — хихикнул я «пьяно».

Дверь тут же открылась, смуглый капитан (в полутемном подъезде не видно было, но я знал, что он смуглый) вышел на площадку, щелкнул зажигалкой, прикуривая и освещая меня одновременно, и протянул мне руку.

— Вы один? Заходите.

— Добрый вечер! — С верхней площадки ссыпался мягко, как песок, Серега и, нежно переставив капитана в сторону, втек в квартиру.

— Это что?! — потерял дар речи летчик.

— Это все свои, Арсен, — успокоил я его. — Время такое, извините.

В небольшой, хорошо обставленной и чистой квартирке капитана было светло и уютно.

Шторы, правда, были плотно задернуты. Негромко бурчал телевизор. На журнальном столике стояли минералка, фрукты, чашки, фужеры — все нетронутое. А ведь капитан ждал нас не один. Нам навстречу поднялись два майора и подполковник — все в форме, все авиаторы. Никто не возмутился поведению Холодка, быстро, но внимательно осмотревшего все помещения, прежде чем запустить нас. Офицеры сразу увидели во мне с Мурашовым старших и вели себя соответственно.

Коротко представились друг другу, без лишних подробностей. Я без околичностей выложил нашу просьбу. Отряд заперт на базе. Ситуация напряженная. Либо латыши осмелятся и попробуют уничтожить ОМОН самостоятельно, либо будут ждать, пока Москва — вашими, товарищи, руками — сама нас не уничтожит.

С латышами мы справимся.

Во всяком случае, мясорубку они получат такую, что запомнят надолго, а лучше бы — навсегда. Но они этого и боятся. А шифрограмма в округ уже пришла — «оказать содействие». Вот и все, что мы хотели сказать.

Офицеры помолчали, переглядываясь. Арсен, на правах хозяина квартиры, предложил хорошего коньяку — из дома прислали. Мы не отказались. Попросили разрешения курить.

— Жена с дочкой у родителей сейчас, в Ереване, приедет не скоро, курите, я и сам закурю, — гостеприимно разрешил Арсен.

Выпили, расслабились, поговорили ни о чем, прощупывая друг друга. Ребята вдохновенно играли тех омоновцев, миф о которых создался в народе. Летчики цепко ухватывали каждую деталь — пистолеты под одеждой в плечевых кобурах, жесткие взгляды, скупые, экономные жесты; как двигались, как с полуслова понимали друг друга, как реагировали на любые внешние раздражители. Подполковник, явно не случайно, как бы неловко, задел ногой одну из спортивных сумок, сложенных в углу комнаты, понял, что там лежит, и смущенно улыбнулся. Опытные, успевшие повоевать, пилоты были далеки от земного стрелкового антуража, от стычек лицом к лицу — все им было по-человечески интересно. Офицеры потихоньку стали воспринимать нас согласно заранее распределенным ролям — четыре разных типа профессионалов, дополняющих друг друга. Арсен знал меня прежде только как идеолога Интерфронта, и это было хорошо — офицеры увидели в нас не просто загнанных в угол отчаянных рижских омоновцев, но и обычных русских людей — народ, проще говоря, тот самый народ, который армии вроде бы и положено защищать. Мы намеренно дали летчикам возможность вести себя чуть покровительственно, стать хотя бы на время самими собой — защитниками своих, воинами с офицерской честью.

Все они представляли разные подразделения, каждое из которых могло быть задействовано в авианалете на базу. Каждый, конечно, имел доверенных сослуживцев и тесные связи в тех частях и соединениях, которые мы сами не могли охватить. И они дали нам слово, что никто из авиаторов округа не пойдет на выполнение приказа об уничтожении Рижского ОМОНа, пусть даже это будет стоить погонов. А если Москва пришлет вдруг своих, если прилетят сюда с этой целью варяги из Московского округа, то диспетчеры наши по крайней мере постараются предупредить нас об этом.

Мы выпили две бутылки отличного коньяка, но никто не захмелел, даже глаза ни у кого не заблестели. Прошло всего лишь несколько дней с 21 августа, а мы уже стали с этими офицерами по разные стороны баррикад. Точнее, нас развели по разные стороны. Теперь мы были никто — бунтовщики, смутьяны, преступники. Отверженные Москвой, ненавидимые Латвийской Республикой, мы были последние советские люди, открыто признавшие себя таковыми и поднявшие оружие против всей новой власти. Что Рижской, что Московской — все одно. Мы понимали, что, помогая нам, эти офицеры ВВС сами подставляют свои головы. Такова была новая действительность. Помогая нам, офицеры Советской армии становились преступниками. И они же были обязаны выполнить приказ сверху, если он поступит, — уничтожить нас, по просьбе «братской» независимой Латвийской Республики — суверенного латышского государства, уже признанного Россией.

Это было дико, это было противоестественно, но это было так.

Прощаясь, мы обнялись. Они были старше нас, эти летчики, особенно подполковник. Да и орденские планки у них состояли не только из юбилейных медалей. Но тогда они смотрели на нас виновато, как младшие братья на старших, уходящих в армию. Это было… Просто это так было.

Мы ехали по ночной Риге, мы ехали по родной когда-то Риге, мы знали здесь все.

Здесь мы целовались, любили, учились, набивали шишки, работали, служили, здесь был когда-то наш дом. А еще у нас была когда-то, недели еще не прошло, как была у нас великая держава, огромная — шестая часть суши. И в ней были Москва и Питер, Владивосток и Пермь, Горький и Тбилиси, Вильнюс и Ашхабад — и все это было наше.

У нас были Тихоокеанский флот и Группа советских войск в Германии, у нас были Большой театр, Третьяковка и Эрмитаж. У нас были Кировский завод и ВЭФ, у нас были якутские алмазы и туркменский хлопок. У нас были балет, ракеты и Енисей, в конце концов!

Теперь у нас остался огороженный колючей проволокой кусок земли на окраине Вецмилгрависа, наши бараки, превращенные в крепость, и наши товарищи, готовые по первому зову выехать хоть всем отрядом, но вытащить нас из любого боя, из любой засады, да хоть из-под земли! Пусть даже весь ОМОН погибнет из-за этого. Но они приехали бы за нами. А мы, узнав о нападении на базу, пробились бы туда любой ценой, даже мертвыми.

Это было все, что осталось у нас от Родины, но сегодня мне иногда кажется, что это было больше, чем то, что приватизировали в 90-х Ельцин и вся его компания. Самое главное украсть они так и не смогли. И потому попытались за деньги стереть память об этом у всего народа. Получилось ли? Даже если никого из нас не останется. Мы — русские, знаем про Божий суд.

На базу мы возвращались утром. Забрали в Межапарке «жигуленок», в котором терпеливо поджидали нас Архаров с Птицей, и на двух тачках без приключений вернулись домой.

Мы объездили много квартир. Там были мои контакты и Толика. Там были спецназовцы, которых «подвел» к нам отец Рыжего — сам старый вояка, легендарный даже, можно сказать. Мы делали что могли. Нам нужно было выиграть время. И мы делали свою часть работы, которую делал весь отряд. По-разному можно относиться сегодня и к Чеславу, и к Чехову. Но эти два майора сохранили Рижский ОМОН в ситуации, когда никто уже — ни друзья, ни враги — не верил, что мы выживем. Потерь у нас не было — и это их, и только их — командирская заслуга.

Август — не январь. Вокруг базы все как вымерло. Никто не осмеливался приблизиться к обреченному Рижскому ОМОНу. В Риге все уже давно решили — нам конец. В нашей задачке решения и в самом деле не было. Сдаваться мы не собирались. Терпеть в тылу у нового режима вооруженный до зубов, загнанный в угол и способный поднять на уши всю Латвию отряд — латышам тоже было невозможно. Сам факт нашего существования — с оружием в руках и под Красным знаменем — ставил под сомнение победу не только латышской независимости — Рижский ОМОН стал вызовом новой, ельцинской, власти в России, да и всем властям во всех огрызках фактически уже бывшего Советского Союза.

Из Москвы прилетел генерал. Вместе с латышами, постоянно перезваниваясь с Москвой, они пытались найти решение головоломке Рижского ОМОНа. А мы жили своей жизнью.

Экипаж за экипажем постоянно выезжали в город, и никто не смел их трогать, зная: тронут одну машину с омоновцами — тронут весь отряд. Я тоже не вылезал из этих рейдов. Многое надо было закончить, свернуть или, наоборот, оставить в готовности. А были еще задачи утилитарные. Например — бензин, запасы которого таяли на базе катастрофически. Мы с Толяном решили задачку с помощью одного из офицеров, служившего начальником ГСМ недалеко от Риги. Целый бензовоз пригнали на базу. И снова все обошлось.

Однажды утром меня нашел по телефону Сворак. Я обрадовался и стал кричать ему давно обусловленным шифром, чтобы присылал людей — теперь всем найдется и дело, и оружие. Петрович сначала просто потерял дар речи, а потом начал орать в трубку открытым текстом:

— Валерка, мудак, что ты там делаешь? Они все смертники, и ты вместе с ними!

Немедленно бросай все и вали от ОМОНа как можно дальше! Ты молодой, тебе жить, у тебя дочь, ты что, совсем свихнулся на этих играх? Слушай приказ! Чтобы через пять минут твоего духа в Вецмилгра-висе не было! И чтобы никто, ни одна душа не знала, что ты там вообще был!

— Петрович, так ведь ты мне не командир, хоть и бывший полковник.

— тихо ответил я, чувствуя, как во рту противно кислеет язык отчего-то.

— Прости, Валерий Алексеевич, но я тебе как другу сказал. — резко сменил тон Сворак.

— Что-нибудь конкретное есть? По делу?

— Васильев отчаянно просит тебя уговорить жену выдать сыну-двоечнику табель, чтобы отправить его в Москву, от греха подальше.

— А что он сам к ней зайти не может? Хорошо, я позвоню Алле, она нарисует Сережке тройки и поставит у директрисы печать. Пусть Васильев не волнуется. И еще передай ему спасибо за все, сам знаешь какое… Ладно, Михаил Петрович, счастливо оставаться!

Вышел я из дежурки, устроился на солнышке и закурил. Автомат на колени, берет под голову, затылком в теплую стенку барака уперся. Сижу, курю. Ну и что ж наш Интерфронт, думаю? А что Интерфронт… Был запрещен в первый же день новой власти.

А сотни тысяч сторонников? Где они? Вокруг базы — пусто, только латыши в засадах сидят. В Риге ни демонстраций, ни протестов. А против кого протестовать? Против Москвыматушки? Против союзного правительства, которое хотели мы сохранить? Против Горбачева, который всех русских сдал и подставил — «Форосским сидением», в том числе?

Против Советской армии, которая теперь по приказу из Москвы готова Рижский ОМОН уничтожить своими руками? Или на два фронта воевать? Одновременно с латышами и с Россией, выбравшей Ельцина? Вот и весь Интерфронт.

Было бы все отдельно взятым латышским фарсом, так ОМОН с Интерфронтом всю власть бы здесь без помощи армии перевернули. Пусть сидит в казармах, без нее бы обошлись. А против России как выступать? Эх, Россия, мать.

Зря я на Петровича наорал. Куда в самом деле ему людей посылать? На смерть? Я-то просто не могу по-другому, я здесь был всегда своим, как же я теперь чужим стану?

Подошел Толян. Веселый, подтянутый, как на строевом смотре прямо — аж противно.

— Чего насупился, пан Поручик?

— Это Чеслав тебе пан. А я — гвардии рядовой Иванов. Да и то — запаса.

— Ну, это ты не переживай, офицерское звание мы тебе хоть сейчас подгоним. С капитана начнем? Или сразу в майоры? Ты не стесняйся, в самом деле, мне велели тебя в списки отряда внести — все равно теперь скрывать нечего. А отчетность требуют — каждого человека в отряде Москва велела сосчитать.

— Пиши как хочешь. А лучше простым сержантом. Сержант Иванов — вот так.

— Я ведь серьезно спрашиваю, чудило!

— А я тебе серьезно говорю — сержант Иванов. Буду в твоем взводе числиться, если надо.

— А Питон сказал Чизгинцеву в аналитическую группу тебя оформить.

— А ты скажи капитану Чизгинцеву, что я сержант Иванов и служу в твоем взводе.

Понял?

— Понял. Только я все же с Чеховым еще посоветуюсь.

— А ты не советуйся, ты ему просто передай мое решение, ясно? — Я затушил бычок о подошву ботинка и пошел в кубрик.

Перед нашим бараком стояла незнакомая черная «Волга», «двадцать первая», еще с оленем на капоте!

Я аж присвистнул от изумления. Кто ж это такой пожаловал? Но спросить было не у кого.

Я заглянул в коридор, дверь первого кубрика была открыта, там сидела веселая компания.

Джефф, Архаров, Спейс, Рыбалка. все уже немного поддавшие. Впрочем, они только с выезда, вряд ли их до утра теперь тронут, почему бы и не накатить? Я зашел в гости и поднял было уже кружку к губам, как вспомнил раритет, стоящий у входа. Так и не выпив, я спросил:

— Мужики, а что это за «тачка» там у крыльца? Может, кто из вас приехал?

— Батюшка прикатил, — совершенно серьезно ответил мне Джефф, морща скуластое лицо от спирта, торопясь зажевать «чистоган» маринованным огурчиком из старых, январских еще запасов.

— Чей батюшка? — не понял я. — Твой, что ли? Так он же в море, ты говорил.

Все дружно засмеялись, даже Спейс стянул с себя наушники плеера, с которым не расставался даже в сортире. Наверное, случись бой, он и тогда будет воевать под музыку.

— Православный батюшка. Крестить народ будет, кто некрещеный, — пояснил наконец Архаров. В качестве иллюстрации жилистый, весь в узлах длинных мускулов, узбек вытащил из-под тельняшки нательный крест. — Меня еще бабка крестила, — пояснил он и потянулся своей кружкой чокнуться со мной. — Давай, Поручик! Выпьем за победу! Не журись! Вы с Питоном мозги, зато мы — ваши щупальца! «Нам нельз-я-я друг без дру-у-га…» — дурашливо пропел он.

— Да ну тебя, дурака, нашел мозги! — рассердился я и снова отставил кружку, хотя выпить хотелось просто невыносимо. — Была б у меня хоть капля мозгов, я б тут не сидел с вами!

А где крестят-то?

— А в спортзале.

— Кто пожелает, конечно! Ты у нас не партийный разве?

— Бог миловал… Но и не крещеный. Там, где я родился, там одни мечети были! Это тебе повезло в Риге родиться, а то был бы мусульманином, не иначе!

— Ты меня еще «духом» назови, — невозмутимо отозвался рижский узбек Архаров. На его камуфляжной куртке, аккуратно висевшей на спинке колченогого стула, кроваво поблескивал орден «Красной звезды», полученный еще на срочной — в Афгане.

— Старый, ты, в натуре, пить будешь или креститься? — Джефф снова занес фляжку над моей все еще полной кружкой.

— Пойду посмотрю, — выскочил я вдруг из-за стола.

Путь по длинному коридору, в торце которого находилась дверь в небольшой борцовский зал, дался мне непросто. Сначала я остановился у нашего с Толей кубрика. Толкнул дверь, она приоткрылась. Толян, как на грех, стоял с бутылкой водки в руках и задумчиво глядел в потолок, вероятно, мучительно придумывая повод.

— О! Стоит открыть пузырь, и брат мой бледнолицый тут как тут. Ты, случайно, не джинн? Это я не тебя из бутылки выпустил?

— Э, Толян, погоди, сейчас. — Я захлопнул дверь и прислонился к стене. В спортзале явно что-то происходило. Оттуда слышались голоса, лязгало оружие. Вздохнув тяжело, я подошел к ставшей почему-то таинственной двери в торце коридора. Тут дверь сама открылась и оттуда показалась взъерошенная голова сержанта из нашего взвода.

— Ты чего тут топчешься? Давай скорей!

Я зашел в спортзал, давно уже превращенный в огневую точку. Стены были заложены мешками с песком, кое-где, для надежности, к ним были прислонены железные «блины» от штанг. В углу, у окна, выходившего на внешнюю сторону базы, дежурил пулеметчик.

А вот остальные омоновцы почему-то строились в одну шеренгу. Босиком, без оружия, без беретов. Расстегивали куртки на груди, освобождали запястья, закатывая рукава.

Перед шеренгой стоял батюшка в черной рясе, рядом с ним, на импровизированном столике мерцали золотом какие-то предметы, высокая чаша, как в фильмах про древнерусскую старину, и еще много всякого непонятного.

Я пожал плечами, оглядел шеренгу мужиков, не нашел ни одного хорошо мне знакомого — многих знал в лицо, кого-то по имени, но почти все они были с других взводов. Мне стало неуютно, и я тихонько вышел обратно в коридор.

Тут же открылась дверь нашего кубрика, и Толян призывно помахал мне рукой — давай, дескать, не тяни, водка греется. И сразу же из первого кубрика высыпала гурьбой вся веселая компания Джеффа. Загудели, увидев Толяна, ломанулись к нам в кубрик, потащили и меня, конечно. Я вырвался и вернулся в спортзал. Батюшка уже начал читать какие-то молитвы, помахивая размеренно кадилом, незнакомый, щекочущий ноздри запах разносился по пропахшему потом, формой и оружием помещению.

Тут что-то надломилось во мне, а может, наоборот срослось. Я поставил в угол автомат, вытащил пистолет из вшитой в камуфляж кобуры и лихорадочно стал снимать ботинки.

Батюшка на мгновение скосил на меня глаза и ободряюще кивнул. Я мигом стянул носки и пристроился с краю шеренги, в которой уже стояло человек пятнадцать. Рослые, крепкие, успевшие заматереть в кости, но все еще молодые мужики, в среднем лет под тридцать, доверчиво и покорно склонили головы перед пожилым невзрачным батюшкой, не побоявшимся приехать в Рижский ОМОН, над которым по-прежнему развевался красный советский флаг, к людям, которые поголовно почти были коммунистами и комсомольцами, к бойцам, до последнего защищавшим Союз Советских Социалистических Республик! К омоновцам, поклявшимся умереть за Конституцию СССР и не сдаться. К солдатам, принявшим советскую Военную присягу и оставшимся верным ей.

А батюшка терпеливо говорил о том, что долг его быть с теми, кто не щадит живота своего за други своя. Что перед смертным часом, если выпадет он нам в бою, нет большего облегчения, чем крещение, отпущение грехов и возможность войти после смерти в жизнь вечную, «смертию смерть поправ».

Потом началось Таинство. Я ничего не понимал тогда в обряде. Я Символа веры не знал и не понимал толком, какие слова повторяем мы вслед за батюшкой. Я так же, как все, подставлял лоб, руки, грудь, ноги — под помазание. Послушно называл свое имя, подставлял голову под простой медный крестик на дешевом шнурке. Причащался, не зная, что такое Тело и Кровь Христовы. Неумело, вслед за батюшкой, боясь перепутать руку, впервые осенял себя крестным знамением.

Я не понимал, какое чудо происходит со всеми нами. Да и товарищи мои, наверное, тоже. А батюшка не ругался, не изумлялся нашему неумению и незнанию. Только все тяжелее сгиналась его спина под тяжестью наших грехов. А глаза становились все печальнее и добрее.

Закончив обряд, батюшка поздравил нас. И тут же деловито, повторив несколько раз, «для тех, кто на 23-м бронетранспортере», объяснил нам, как теперь мы сами можем в бою окрестить тяжело раненного, умирающего товарища и тем самым спасти его душу тоже.

Каждый день молюсь я теперь за крестившего нас батюшку, имени которого даже не запомнил тогда. Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного!

Батюшка уехал. А длинный день продолжался. Толян выгнал подпившую компанию сержантов отсыпаться после бессонной ночи в городе и теперь ждал меня, как будто сам и не пил — снова веселый, трезвый, собранный, только дерганый немножко.

— Ты Трегубова вызвонить можешь?

— Могу, наверное, а что стряслось?

— Дело есть. Буду краток. В случае нападения на базу диспозиция простая — бьемся до последнего. Но есть одно но. Или расколошматят нас все же с воздуха. Или окажемся в городе, на выезде, и уже не пробьемся к своим… Всяко может быть, не по плану. Питон велел закладку сделать на всякий случай вне базы. Потому что все, кто после боя останется, так или иначе получат до конца жизни, а она все равно будет короткой — одно задание — по группам или поодиночке — прорываться в город и действовать самостоятельно. Сам себе диверсант, короче! Устроить такой шухер, чтобы земля под ногами у латышей горела!

— Разумно. Но я так полагаю, что и закладки уже сделаны, и люди заранее за пределами базы оставлены.

— Правильно полагаешь. Но нам свою закладочку иметь тоже нелишне. Я человек запасливый, да и Питон плохого не посоветует. Короче, сейчас поедем в город. Повидаешься с женой заодно, да и я домой заеду. Собери комплект штатской одежды неброской. Я тоже возьму дома. Консервы здесь уложим. Водки… для дезинфекции… Аптечку. Промедол, само собой. Два автомата, патроны, гранаты. Пистолетов пару, «Муху», хоть одну. А вот Палыч наш должен будет все это добро (надеюсь, в две сумки уместится) в надежном месте закопать. А потом точные координаты нам сообщить.

— Палыч сделает. Есть одно местечко хорошее в лесу, в Калнгале. И отсюда, если что, пешком за пару часов добежим — по воде, камышами, огородами, лесом — я там каждую тропку знаю. И из города добраться легко, хоть на тачке, хоть на электричке. И главное, Палыч это место знает, мы там вместе ходили, легко найдет, и мы потом не перепутаем.

— Понял, не дурак. Тогда собирайся, надо ехать, пока машина свободна. И. поздравить тебя?

— С крещением, дурашка!

— Хорошо, я все сделаю. — Палыч решительно тряхнул седой головой, но выцветшие голубые глаза его смотрели тоскливо, пушистые усы опустились книзу, как у запорожца. Без долгих разговоров мы сгрузили ему прямо на диван оружие, консервы, водку, сигареты, спички и два пластиковых мешка со штатской одеждой.

— Если нам не пригодится, сам используешь, тебя учить не надо, старый конь борозды не портит, — хохотнул я дежурно.

— Это значит, вас там убивать будут, а я потом консервы трескать да водку по стаканам разливать на безымянной могиле? — тяжело произнес Трегубов.

— Что-то ты, Палыч, сентиментальный стал какой-то! Стареешь, что ли? — Толян тут же включился в нелегкий разговор. — Это мы убивать будем. Если понадобится. А нас, дураков, пуля хер догонит, не раз доказано, правда, Поручик?

— Неоднократно! — нажимая на «о», подтвердил я и важно поднял кверху указательный палец. — Говно, как наука доказала не тонет! — Это кто здесь говно? — подскочил со стула Мурашов. — Высокий суд, я протестую!

— Будет вам, дурака валять со стариком! — одернул нас обоих Трегу-бов. — Сказал, сделаю. А сейчас идите. Скоро Татьяна придет, а мне еще все это добро упаковать надо, не дай бог, увидит.

— Ну и пойдем, — обескураженно развел руками Толян.

— Прощаться не будем, Палыч! Все пули — мимо нас! — Я все же не удержался, приобнял старого товарища и вышел во двор.

— Ну чего он панихиду развел, старый хер? — смущенно загрубил Мурашов, когда мы погрузились в машину и поехали к моему дому.

— Жалеет, что на дело не берем. Все ему кажется, что раз жена такая молодая, то и он петушком бегать должен! А самому шестьдесят уже стукнуло. Ладно, проехали!

— Проехали?! — удивленно вдарил по тормозам сидевший за рулем Кабан.

— Тьфу, черт, еще два квартала! Проехали, да не то!

— А то я твою квартиру не знаю. — пробурчал ничего не понявший и потому обидевшийся Пилипчук.

— Ну, я пошел! Жду через час, максимум — полтора. Управитесь? — Толян кивнул. Я подхватил тяжелую спортивную сумку со снаряжением и пошел к своему дому. Машина остановилась метрах в ста от него, на соседней улице.

Алла была дома, а вот дочка у моих родителей. Я расстроился. Жена развела руками. И то правда, я же не предупреждал, что приеду. А ей как раз надо было отвезти отцу мой подарок. Надеюсь, что не последний.

— Как вы там? Есть хоть какой-то выход? — Собирая на стол, Алла разговаривала со мной на ходу, тихим, отрывистым голосом.

— Выход, Аля, всегда есть. Пробьемся. Тебе от Толика привет! Он к Ольге поехал, через час должен вернуться, забрать меня.

— Через час?! А я думала пироги поставить. — Алла остановилась посреди кухни с полотенцем в руках, постояла, не зная, куда теперь идти, вытерла руки и медленно села за стол напротив.

— Пироги я люблю!

Раздался резкий звонок в дверь. Алла побледнела. Я показал ей пальцем — тихо!

— Спроси, кто там? И сразу не открывай, кто бы ни был.

Я выскочил в комнату и рванул молнию спортивной сумки. Присоединил магазин к автомату, сунул в карман эргэдээшку и стал в простенке перед коридором.

— Сейчас, одну минуту! — громко сказала Алла кому-то через дверь и торопливо вошла в комнату. — Это Люда с Виталиком, — прошептала она.

Я аж зубами заскрипел от злости.

— Запускай, только веди на кухню сразу, скажи, что я переодеваюсь. И сразу за ними дверь закрой на ключ.

Я аккуратно положил оружие в шкаф, снял, чертыхаясь, плечевую кобуру; пистолет сунул сзади под ремень, выпустив рубашку небрежно, по-домашнему, поверх брюк.

Люда — давнишняя, еще школьная подруга жены. Виталик — ее шебутной сынишка — ровесник Ксении. Это надолго. Живут они на другом конце города, у «Авроры», и на пять минут никогда не заходят. Из кухни послышалось веселое щебетание Людочки — миниатюрной блондинки с внешностью вечного ребенка. Я вышел к ним на кухню, поздоровался и пригласил в комнату. Не знаю, как это Алле удалось, но она напоила гостей чаем и спровадила уже через полчаса. Только мы обнялись, только прижались покрепче друг к другу, как заверещала рация в сумке. Просто несколько прерывистых нажимов на тангенту. Сигнал Мурашова, что они подъезжают. Впервые у Аллы слезы выступили на глазах и задрожали губы. Я поцелуями собрал соленую воду с лица жены и успокаивающе сказал:

— Я скоро снова приеду. Все у нас тихо. Они боятся, Аля! Они нас боятся и потому никогда не полезут на базу. А мы за это время что-нибудь придумаем.

Алла оторвалась от меня, шмыгнула носом, села на диван, поправляя и застегивая халатик. Я вытащил из шкафа автомат, сложил в сумку. Отправил туда же забытую было в кармане гранату и стал одеваться — заправлять рубашку, застегивать ремешки кобуры, искать чистый платок в ящике того же шкафа.

— Я все приготовила, — ровным голосом сказала Алла. — Вот здесь, в пакете, носки, платки, белье на смену. Вы там хоть моетесь иногда?

— Да там такая сауна — обалдеть! — Я не соврал, правда, на крыше сауны сейчас было пулеметное гнездо. Да и душ принять я хотел именно дома… ладно, намоюсь еще… когданибудь.

У ног терся черный кот Бегемот, обиженно требуя ласки. Всем хочется ласки.

— Что родителям твоим сказать? Я пистолет отдала. Страху натерпелась, когда везла, все казалось, сейчас остановят и сумочку потребуют предъявить.

— Ты моя героиня! Ты моя любимая женушка, ты мечта моя кареглазая! — Я еще раз обнял жену на прощание и подошел к двери. — Скажи, что со мной все в порядке. Новостям в местной прессе пусть не верят.

Верить можно только мне. Ксюху поцелуй! До встречи! Подожди! Деньги! Вот, возьми.

— У меня есть еще, тебе самому могут пригодиться. Да и много здесь, откуда?

— Я теперь на полном обеспечении. А деньги — выдали, чтоб семьи хорошо питались и не плакали! Люблю, жди!

Я выскочил за дверь и только потом осмотрелся. Все было тихо. Только дворничиха встретилась на лестнице и, поздоровавшись по-русски, долго смотрела мне вслед. Машина на этот раз стояла прямо у подъезда. Я протянул Толику сумку в открытую им заднюю дверцу, сам уселся вперед и закурил. Кабан сразу рванул с места и погнал в сторону центра.

— Джефф открытым текстом сообщил по рации, что его в кафе на Брасе блокировали.

— Япона мать! Что он там делал?

— Он к матери заезжал на работу, на Ленина, потом решил пожрать по дороге на базу чего цивильного. Наверное, у матери «хвоста» поймал.

— Только что был на связи.

Открытый канал прослушивали все, кому не лень, так что времени у нас было в обрез.

Кабан ощерил зубы и несся по узким улицам Чекура, как камикадзе последнего императорского призыва. Толян деловито доставал из сумок автоматы, прищелкивал магазины, на ходу передавая нам оружие вперед, чтобы под рукой было. Доехали за пять минут, «мушкой», как говорится.

Кабан резко тормознул прямо перед остановкой 11-го трамвая на левой, для нас, стороне улицы Миера. Там, почти сразу за Брасовским мостом, на первом этаже нового кирпичного дома было кооперативное кафе, где мы все иногда обедали. Перед входом в кафе стоял патрульный «жигуленок», в котором сидели двое сержантов. Один из них оживленно болтал по рации, очевидно, вызывая подмогу.

Мы с Толей выскочили одновременно, на бегу, для убольшей убедительности, передергивая затворы автоматов, и направили стволы на милиционеров. Кабан тоже выскочил из-за баранки и, прикрывшись машиной, взял под контроль улицу.

Сержанты в машине дернулись было (от испуга, вероятно, не от героизма же), но Толя, держа автомат в одной правой руке, левой выразительно показал им пальчиком — ни-з-зя!

Будет дырка в теле! Потом тем же пальчиком он приказал тому, что болтал по рации, закрыть рот и бросить микрофон на пол. А потом столь же выразительно заложил левую руку за голову. Сержанты все прекрасно поняли и прилежно сомкнули руки за головами, тем более что я успел сделать еще пару шагов, и теперь ствол моего автомата смотрел через открытую форточку прямиком в ухо водителя. А за ним и ухо напарника было — на одной линии. Все делалось тихо, без крика, без лишнего шума.

Я, правда, чуть было не растянулся на скользкой брусчатке, когда выпрыгивал из машины, но чуть-чуть не считается… Джефф, наверняка сидевший у окна и просекший мгновенно мизансцену, выскочил из кафе как ошпаренный, толкая перед собой латышонка в штатском с завернутой за спину рукой да еще сверля ему шею стволом пистолета.

Редкие прохожие сразу передумали ехать на трамвае и прыснули в разные стороны.

Опера в штатском кинули на мостовую рядом с колесами ПМГ, туда же, мордой в асфальт, вытащили обоих сержантов. Пока мы с Толяном держали их на мушке, Джефф сноровисто вытащил у лабусов пистолеты, обшарил «жигуленок», разжился еще одним АКСУ, оборвал надрывающуюся в машине рацию и запрыгнул в нашу «тачку» на заднее сиденье. Кабан уже снова был за рулем. Мы с Толяном резво попятились, театрально вертя туда-сюда стволами, цыкнули одновременно на поднявших было головы латышских ментов и, когда Кабан наконец развернулся, быстренько уселись на свои места и укатили подобрупоздорову, прислушиваясь, как за спиной, где-то в районе Покровского кладбища, уже завывают сирены. Кабан был не дурак — и без команды Толика догадался не ехать через путепровод. Опасным рывком он бросил машину вперед прямо перед носом заворачивавшего на мост КамАЗа и съехал на крутую развязку. Еще рывок, другой, и мы были в Мангали, а там, перед Вецмилгравским мостом нас уже поджидал БТР с «Дельтой».

«Встреча на Эльбе» была теплой, но короткой, поскольку со всех сторон уже начали было к нам подруливать «бобики» с нехорошими людьми, перешедшими на службу к новым хозяевам. Однако, увидев БТР, а потом еще и получив наверняка от дежурного по городу сообщение о тревоге, поднятой на базе, «бобики» сначала притормозили, а потом сделали вид, что они просто катаются по городу, и разъехались в разные стороны.

— Ты что, Джефф, совсем оголодал? Ты на себя посмотри, рожа моей жопы шире! — отчаянно материл Игореху Мурашов. — Ты почему один в городе, без машины?

— Хорош орать, у меня у матери сердце больное, пока меня не увидела, не успокоилась, вбила себе в голову, что нас всех похоронили давно.

— Екэлэмэнэ, а доложить? Мы что, не могли ей встречу организовать по-человечески?

На хера такая самодеятельность? Хорошо, что мы рядом, у Валерки были… А то вязали бы тебя уже, мудака, а отряд потом Централ штурмовать должен?!

А ты знаешь, что Поручику вообще запрещено принимать участие в акциях? А?! Ты знаешь, что он у нас совсем не для того, чтобы с автоматом перед ПМГ прыгать?

— А хера ж, Поручик не человек, что ли? Очень даже славно смотрелся, как в кино про Чикаго 30-х! Даже чуть было на «шпагат» не сел, точно как в кино… — пробурчал виновато Джефф. Все дружно загоготали, начиная расслабляться.

— Ладно, — примирительно пробурчал Мурашов, — пусть с тобой Питон разбор полетов проводит. Только я — за что должен звиздюлей получать?

— А чего сразу Питон? — забеспокоился Игорь и даже заерзал на сиденье. — Чего Питону-то? Уж лучше пусть Бровкин вздрючит или там даже Чеслав… Че Питон-то сразу?

— А это ты у него и спросишь, — ехидно подначил Кабан, расслабленно убрав одну руку с баранки и делая ею вошедший недавно в моду неприличный жест из американских фильмов в сторону поста ГАИ на выезде с развязки Вецмилгравского моста. — Я давно заметил: что Питон, что наш взводный как-то очень трепетно относятся к тому, чтобы нашего интер-фронтовского друга случайно не продырявили. Наверное, они Поручика на десерт держат, сами хотят слопать на сладкое. Уй, е-е-е. — Сидящий сзади водителя Мурашов резко и, видимо, очень больно отвесил толстому бритому затылку Кабана «пиявку»

своими железными пальцами — аж машину занесло.

— Болтаешь много, испугался, что ли? — строго спросил старлей, и все тут же примолкли, поняв, что товарищеская беседа кончилась и начался разговор по уставу.

На подъезде к базе, как всегда, неподалеку от конечной 2-го автобуса, на изгибе узкого шоссе, стояли нагло, притершись к обочине, две латышские «Волги» в гаишной раскраске — пасли омоновцев, выезжающих с Атлантияс, и передавали потом их по рации «наружке».

Неторопливо прущий позади нашей машины БТР вдруг плавно вильнул вправо и буквально снес зеркала надоедливым соглядатаям. Раздался треск, звон, морды сидящих в «Волгах»

латышей перекосились от страха, но веселая картинка уже исчезла за поворотом, а впереди показалась родная грунтовка, ведущая к воротам базы. Уже темнело. Кабан врубил фары, ярко осветив шлагбаум и тут же резко остановил машину, так что все чудом носы не разбили. Сзади недовольно рыкнул дизелем и вдруг тоже встал как вкопанный сопровождавший нас бронетранспортер. Более того, БТР осторожненько стал сдавать назад, как бы выискивая более удобную для стрельбы по базе позицию.

— Они что, офуели вконец, что ли? — насторожился Толян. — Ты чего встал?! — заорал он Кабану, мощный затылок которого не позволял ему рассмотреть, что творится у шлагбаума.

Из БТРа тем временем горохом посыпались в кювет «дельтовцы», занимая круговую оборону, сразу изготовившись «к бою». Нервно дернулся — вверх-вниз — пулемет на башне бронетранспортера. Я машинально снял предохранитель лежавшего на коленях автомата.

Кабан торопливо зачастил, опомнившись:

— Мужики, за шлагбаумом не наши люди! Форма не та, люди не те, да еще в касках.

И на котельной никого нет!

— Точно! — пригляделся наконец и Толян. Он попытался было вызвать «Дубровку» по рации, но на привычной частоте кроме треска помех никто не отозвался.

— Все к машине, быстро! Мордой в землю, жопы не поднимать, оружие к бою!

Так, в томительном молчании, прошло несколько минут. Потом от шлагбаума, все еще ярко освещенного с нашей стороны — Кабан не выключил фары, ослепляя возможного противника, — отделилась высокая сухая фигура в камуфляже и черном берете. По скользящей, как бы летящей над щебенкой походке мы сразу узнали майора Чехова. Однако вставать и убирать оружие никто даже и не подумал. Подумаешь, Чехов! А вдруг его сзади пулеметчик или снайпер стволом провожает, чтобы не дергался?

Питон все это понимал, поэтому длинным привидением прошествовал прямо к нам и насмешливо сказал, оглядывая нацеленное на него оружие:

— Отставить расстрел командного состава! Рано, голуби, командиров убивать, мы еще пригодиться можем!

Я первым поднялся неловко с земли, машинально отряхнул колени от пыли и протянул руку:

— Ладно, погодим стреляться! Только, чур, я секундант, а уж вы тут между собой дуэлируйте сколько угодно.

— Товарищ майор! — К нам подбежал старший группы «дельтовцев».

— Все в порядке, заезжайте на базу. Там все узнаете, — приказал майор.

В Ленкомнате яблоку некуда было упасть, сейчас здесь собрался, кажется, весь отряд.

Все стояли, сидя было бы не поместиться, да и стульев не было. Все, затаив дыхание, слушали Млынника, тихий, домашний голос которого был, тем не менее, отчетливо слышен каждому.

Командир говорил о том, что всем нам пришлось пережить. О том, что мы сражались до конца и не проиграли. Победа еще впереди, сейчас главное — не потерпеть поражение.

Отряду за эту неделю предлагали многое. Рижский ОМОН в полном составе и с семьями готовы были забрать к себе несколько государств — от ЮАР до Азербайджана. Эти варианты обсуждались на общих собраниях — никто не захотел становиться чьей-то личной гвардией, никто не захотел превращаться в наемников у англосаксов. Отряд был готов погибнуть, но не сдаться и с честью выдержал осаду латышской милицией, угрозы уничтожения со стороны армии, не поддался на многочисленные провокации, в том числе и против семей омоновцев. Мы не потеряли ни одного бойца — и это главное. Потому что впереди у нас еще много боев и каждый человек — на счету.

Ситуация сложная, говорил командир, но сегодня мы достигли наконец более-менее приемлемого соглашения. И сейчас всем нам, всему личному составу Рижского ОМОНа, всем прикомандированным, всем членам семей, которые находятся здесь, всем вместе нам нужно решить окончательно — соглашаться ли на предложение, поступившее со стороны МВД Российской Федерации и правительства Латвийской Республики. В маленьком помещении стало еще тише.

— Правительство Годманиса специальным постановлением, подписанным высшим руководством Латвийской Республики, гарантирует всем сотрудникам Рижского ОМОНа и членам их семей полную судебную неприкосновенность и обещает не преследовать их далее в том случае, если они останутся проживать на территории Латвии. В то же время, по договоренности с правительством Латвийской Республики, МВД РФ предлагает Рижскому отряду особого назначения 42-й дивизии внутренних войск МВД СССР в полном составе, без расформирования, с сохранением оружия и воинской чести передислоцироваться на территорию Российской Федерации для дальнейшего продолжения службы в Управлении внутренних дел Тюменской области, в городе Тюмень.

Тишина постояла, раскачиваясь, и вдруг взорвалась вопросами: а семьи? Жилье? Сроки?

А что будет с теми, кто не захочет ехать в Сибирь? Сохранят ли отряд в том же составе? И главный вопрос — можно ли доверять этому соглашению?

В конце концов выяснили главное — весь отряд со всем имуществом, оружием, автотранспортом, кто желает, сразу с семьями, улетает из Риги 31 августа на специально предоставленных для этой цели военно-транспортных самолетах Ил-76.

Количество бортов — достаточное, чтобы забрать всех и все. Отряд будет сохранен полностью и будет выполнять ту же задачу, что и раньше в Риге, до переподчинения в связи с известными всем событиями внутренним войскам. Никакой больше политики, только борьба с преступностью в России. Квартиры будут предоставляться в порядке очереди.

Сначала — наиболее нуждающимся. Семьи могут ехать сразу, могут переезжать постепенно, правительство ЛР гарантирует их неприкосновенность.

— Могу ли я подписывать это соглашение от имени всего отряда? — тихо спросил наконец Чеслав. — Кто «за», поднимите руки.

Тяжелый вздох пронесся по залу, потом, одна за другой, стали подниматься руки.

— Подавляющее большинство, — констатировал Чеслав. Выражение его лица так и не изменилось ни разу за те полчаса, которые длилось собрание. — Командиры взводов к начальнику штаба. Остальные могут разойтись. Минуту! — Чеслав провел ладонью по пышной, ровной щеточке усов и деликатно кашлянул.

— Товарищи! Я всех очень прошу — давайте оставим базу в полном порядке. Мы все заберем отсюда, все, до последнего гвоздика, мы заберем даже котов и собак, но мы оставим помещения базы и всю территорию в идеальном порядке. Потому что мы — другие! Будет идти погрузка на машины, не ходите по газонам. Трава — живая, ей больно! Помните, мы уходим непобежденными, и мы еще обязательно вернемся.

Охрану базы, согласно соглашению, приняли на себя расквартированные в Риге бойцы военно-милицейского полка МВД СССР — срочники. Латыши обязались не приближаться к территории базы и не препятствовать омоновцам передвигаться по городу, чтобы собраться в дорогу.

Вот потому мы и не увидели своих привычных постов, возвращаясь на базу вечером.

Все кончилось. И Трегубов зря сейчас копает в лесу у моря тайник для нашей закладки с оружием. И мы остались живы. И флаг Латвийской ССР по-прежнему развевается на мачте над базой как символ непокоренного Рижского ОМОНа — единственного во всем Союзе воинского подразделения даже после 21 августа 1991 года, с оружием в руках выступившего против нового порядка в нашей родной стране. Мы выполнили свою воинскую присягу.

Всеобщая ненависть и презрение трудящихся и суровая кара советского закона не падут на наши головы.

Нас еще буду судить — и не раз. Но единственное, в чем мы виновны, — это в том, что мы защищали Родину. Пройдет совсем немного времени, и защиту Родины назовут изменой.

Предатели сделают карьеру, Родину распродадут по кусочкам, народ превратят в голодный электорат. Но мы к этому не имеем отношения. Наша совесть чиста. Сделанное — не может стать несделанным.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды.

Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным, воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы, и приказы, командиров и начальников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным, своему народу, своей Советской Родине и Советскому правительству.

Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины. — Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет, суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

— Наливай!

База гудела. То огромное напряжение, которое висело на каждом из нас на протяжении года, не меньше, начало спадать. Странное ощущение. С одной стороны — крушение всего.

С другой стороны мы вышли из этого позорища непокоренными. Мы выжили, хотя уже не мечтали об этом. Но. То один, то другой боец вдруг замолкал, выпив очередные сто с прицепом, и произносил другу: «А все же лучше было бы принять бой!»

Все кончилось. Но у каждого, почему-то, засело занозой в сердце искреннее сожаление о том, что латыши все же не решились на штурм. Напряжение требовало выхода. А последнего боя так и не случилось. Враг снова сдался. И что ты будешь делать?!

Скоро, очень скоро многие поймут, что им делать. И никуда не уйдут от боя. И для многих он не будет последним. А для некоторых станет… Но это будет потом.

А сейчас нас ждала Родина — Россия. Родина, в последний момент передумавшая сметать нас в пыль ракетами «воздух—земля». Родина, готовая принять нас хотя бы в Сибири.

Мы с Толяном решили все же заехать к Сашке Боготину в райотдел. Наш старый друг, сведший когда меня и Толика вместе, мой бывший сокурсник, сидел у себя в кабинете на первом этаже потемневшего кирпичного дома на улице Горького и листал толстое «дело», из которого так и сыпались неподшитые еще листы.

Мы вышли на улицу, встали под уже начинавшим краснеть огромным старым кленом.

— Полетишь с нами?

Сашка опустил голову, пошмыгал носом туда-сюда, а потом и вовсе отвернулся, глядя с тоской на первые опавшие листья в глубокой темной луже.

— Вот прямо так, в чем есть. Бери пистолет из сейфа, вместо него положи рапорт и садись к нам в машину. Заедем к тебе домой, соберем вещи на первое время, объясним все Аленке… А она потом к тебе прилетит!

— Не прилетит, — помотал головой Сашкец.

— Ну так все равно разведетесь. Чего тебе здесь терять? Латышского ты не знаешь. раздругой поймают на пьянке и выгонят вон. И что ты здесь, в Лабусятии, будешь делать?

— Опергруппа, на выезд! — громко выкрикнул выбежавший на крыльцо дежурный.

Сашка оглянулся, торопливо пожал нам руки и сгорбившись метнулся к подъехавшему к райотделу «уазику».

Мы с Толяном переглянулись и понимающе вздохнули оба.

— Домой?

— Домой!

Впервые за последние десять дней я ночевал дома. Так привычно стрекотала секундная стрелка кварцевых часов над головой. Так уютно сопела во сне Алла. Дочка в другом конце комнаты, в своем закутке, то и дело ворочалась, стягивала с себя одеяло — жарко ей было.

Бегемот навалился мне на грудь и тихо мурлыкал, слегка царапая когтями плечо. Луч фонаря падал через окно на золотые корешки книг, играл, раскачиваясь, светом, причудливые тени бегали по потолку.

Вечером ненадолго приезжали родители. Говорить особо было не о чем. Мать не плакала, она только смотрела на меня все время с сожалением и повторяла одно и тоже — учился бы дальше, пошел в аспирантуру, стал бы человеком. Отец вздыхал, он хорошо представлял себе, чем на самом деле может кончиться наша «передислокация».

— Оружие не сдавайте, пока не прилетите на место. Да и там не торопитесь.

— Да, пап, конечно, папа.

— За своих не бойся, пока мы здесь, с ними все будет в порядке.

— Я знаю, папа.

— Хорошо, что я уже уволился. До перестройки… — Да, отец.

— Если все будет. в порядке, поскорей забирай Аллу с Ксюшей в Россию. А мы тогда к Юре во Владивосток переберемся.

— Если будет, папа.

— Ты не пей там, сынок, ведь новое место, новые люди.

— Конечно, мама.

— Смотри там.

— Мы еще увидимся, езжайте, поздно уже.

Толян утром заехал за мной на такси. Алла вышла меня проводить. Увидев ее, Толик выскочил из машины, поцеловал в щеку.

— Я за ним присмотрю, ты не бойся!

— Сам не пропади.

— Как только будет какая-то ясность, сразу вас вызовем!

— Мы будем собираться. Ксения вчера уже искала по карте Тюмень… — Везде люди живут. Ну, до встречи, любимая?

— Берегите себя и держитесь вместе!

— Да нас водой не разольешь!

— Ангела-хранителя в дорогу!

Ангела? Какого ангела? Под майкой на груди что-то непривычно кольнуло. Я засунул руку под рубашку и нащупал крестик, который вчера еще перевесил со шнурка на цепочку.

Хлопнула дверь подъезда, такси медленно повернуло на Гауяс, не спеша прошелестело под мелким дождем через липовую аллею и рванулось в сторону Вецмилгрависа.

— Слышь, Толян?

— Ведь только-только батюшка приезжал крестить нас.

— Так ведь в тот же день, вечером, все рассосалось.

— На чудеса намекаешь?

— Дурак ты, Толян! А разве все эти самолеты в Тюмень, уносящие нас, как божьих коровок, в Россию, вместе с бронетранспортерами, пулеметами и знаменами, — это разве не чудо?

— Я не знаю, Валерка… Не знаю… В кубрике остались только кровати, и даже матрасов на них уже не было — все собрано.

Вещи мы запихали в микроавтобус, который нам выделили для переезда.

Маленький человечек со стариковским лицом — Ваня Демидов — пил одну за одной и все время приставал ко мне с одним и тем же вопросом: лететь ему в Тюмень или остаться в Риге?

— Ваня, откуда я знаю? Я знаю ровно столько же, сколько и ты. Решай сам!

— Да как же я могу решить? Хоть бы приказали, что ли… — чуть не плакал сержант.

Утром на базу ворвалась запыленная «Волга» с литовскими номерами. На ней к нам прорвались через прозрачную пока границу три офицера Вильнюсского ОМОНа.

Теперь они пили вместе с нами, еще не отойдя от возбуждения ночной опасной дороги, рассказывали, как хреново все у них в Вильнюсе обернулось. Отряд фактически распался.

Макутинович пропал, литовцы оборзели. Местный КГБ приготовил к сдаче Буткявичюсу два грузовика с пулеметами и автоматами, одних РПК — двести пятьдесят штук. так какой-то лейтенант-пограничник, случившийся рядом с отделением солдат, отбил оружие и увез в погранотряд. А вы? А у нас… Я пишу фрагментарно. Вспоминать тяжело. Да и не все до сих пор еще можно себе позволить вспомнить. Люди — живы. Некоторые до сих пор в международном розыске.

Аресты продолжаются до сих пор.

А еще — постоянное ощущение, что я опаздываю. Куда? Уже весна. Я в России. На дворе 2008-й, страшно подумать, год!

Я давно никому не нужен и не интересен. Доживаю свое. Но откуда же это чувство?..

Трегубов приехал, привез две огромные сумки, припорошенные песком. Как и доволок, не побоялся. Достали из сумок водку, консервы. Усадили Палыча с нами за стол. Тот просится — возьмите меня с собой! И ведь всерьез просится! Ну куда мы его возьмем?

Списки отряда уже поданы латышской и российской сторонам. Туда внесены все, кто улетает, пофамильно, с адресами жительства в Риге, с номерами паспортов и служебных удостоверений. Литовцы, правда, с нами летят. И два офицера армейского спецназа, которые перешли к нам еще 22 августа, — тоже летят. Хотя не верится мне, что их не заберут обратно. Круто мясорубка проворачивает всех, кто в армии поддержал ГКЧП. И это только начало.

Ночью приезжал Арсен на армейском «уазике». Простились с ним по-человечески, поблагодарили за все. Базу показали. Рыжий, правда, разгуливая с автоматом, случайно нажал курок, и пуля вошла в асфальт прямо между капитанскими ногами. Ему понравилось!

Целый сейф загрузили оружием под завязку, закрыли на ключ и отдали на хранение Арсену.

Он обещал со временем переправить нам в Россию, военным бортом, когда армию выводить начнут. А ведь и правда, начнут, не задержатся!

Колонна разномастных автомашин вытянулась у ворот базы. Наверное, около тридцати единиц техники, не меньше. «Латвии», милицейские «бобики», грузовики, АТНы, четыре БТРа, «Волги», «Жигули», иномарки. Все забито под завязку.

Мы едем с Толяном и Рыжим в белом «рафике». За рулем, конечно, Рыжий. Рядом с ним — Толян. Я один развалился в салоне, просунув между сидящими впереди мужиками длинный ствол пулемета. За мной все завалено сумками с вещами. Мне жарко, я снял берет, на плече у меня изогнулся дугой взводный котяра по кличке Сидор. Я в таком виде колоритный, меня, с пулеметом и котом на плече, усиленно снимают многочисленные корреспонденты. Я сначала отмахивался и матерился, потом плюнул — пусть снимают.

Наконец колонна медленно трогается с места. На выезде, у поворота на шоссе, целая толпа людей. Кто-то плачет, кто-то нас проклинает, кто-то вместе с телекамерой чуть не попадает под колеса. И вдруг раздается хлопок, дорогу окутывает синий дым. Какой-то мудак из толпы бросил дымовую шашку. Рыжий, отчаянно матерясь, вслепую выворачивает с нашей грунтовки на асфальт. Колонна потихоньку набирает скорость. Мы едем через Саласпилс, объезжая Ригу, — боятся суки! Над каждой машиной развевается флаг Латвийской ССР, из каждой машины кто-нибудь машет прощально толпе черным беретом.

И почти на каждой машине плакат: «Мы вернемся!» Ребята из «Дельты» на серой «Волге»

начинают объезжать колонну сбоку, равняясь по очереди с каждой машиной. Поравнялись и с нами. Дюжий сержант протягивает Рыжему литровую бутылку водки и стакан. Тот, руля одной рукой, передает все это Толяну. Толян разливает, мы выпиваем и отдаем бутылку обратно в «Волгу». Сержант машет рукой и нагоняет следующую машину, впереди нас.

Весь отряд пил сутки перед отъездом, но пьяных нет И сейчас не будет. Водка течет как вода, и это не метафора. Это прощание с Ригой.

Вот и аэропорт. Суета, распределение по бортам. На полосе стоят, ожидая очереди на погрузку и взлет, не то двенадцать, не то четырнадцать военно-транспортных Ил-76. Почти целый полк транспортной авиации. Темнеет. Час, другой проходят в нервном ожидании.

Наконец и мы идем на посадку. Рыжий — спецназовец все же — резво влетает на микроавтобусе в железное чрево самолета вслед за БТР и как вкопанный встает на свое место. Операторы крепят груз цепями, мы рассаживаемся на откидных скамейках и последний раз вглядываемся через отверстую пасть грузового люка в мигающую огнями далекую панораму Риги. Ее не видно на самом деле за лесом, но каждый убеждает себя, что это именно она.

С визгом включается вспомогательная силовая установка, медленно сдвигаются навстречу друг другу и с лязгом захлопываются наконец огромные створки грузового люка.

Падает на свое место вертикальная железная перегородка с сиротливой дверцей посередине.

И все. Тяжелый «Ил» долго выруливает, чуть покачиваясь, на взлетку, быстро разгоняется, турбины визжат все сильнее и. глуше. А потом уже воздух, латвийское серое небо, чуть подсвеченное заревом города снизу. Я подхожу к технику, прошусь в штурманскую на минутку. Тот неохотно отодвигается в сторону от прохода в кабину. С верхнего, пилотского, этажа как раз спускается какой-то майор, зависает на трапе и понимающе кивает мне в сторону штурмана: иди, мол, парень, полюбуйся в последний раз!

Я протискиваюсь вперед к прозрачному колпаку под ногами у штурмана, становлюсь на колени, приникаю к стеклу и минут пять провожаю редкие огоньки внизу. Рига давно уже в стороне. Пора и честь знать. Я, кряхтя, поднимаюсь с коленок и возвращаюсь в грузовой отсек. Толян по-свойски курит у ведра с водой и болтает о чем-то с техниками и операторами. Наверное, рассказывает, сколько тысяч латышей замочил одной левой. Я отстегиваю лавку и укладываюсь спать — лететь еще долго.

Прежде чем забыться, смотрю на часы, стрелка на моих «Командирских» давно перевалила за полночь. Значит, лето кончилось. Уже 1 сентября.

Ранним утром 1 сентября 1991 года колонна Рижского ОМОНа проследовала из аэропорта через окраины спящей Тюмени за город — в пионерский лагерь МВД «Юный дзержинец». Редкий обыватель, попадавшийся на пути колонны, долгим сонным взглядом провожал диковинное зрелище: длинная вереница разномастных автомобилей, среди которых затесались, рыча дизелями, бронетранспортеры; красные флаги на каждой машине — и это в победившей коммуняк демократической России?! Угрюмые, почерневшие от бессонницы и злости взрослые мужики в камуфляже и черных беретах смотрели тюменцам прямо в глаза, и не каждый сибиряк выдерживал эти прямые взгляды.

— Кто шагает дружно в ряд?

— Пионерский наш отряд!

Архаров с Джеффом на пару разыгрывали одну из любимых своих пантомим. Особенно смешно у них получалось обычно про «мохнатый шмель на душистый хмель» и «про цаплю серую в камыши». Но сегодня просто напрашивалась пионерская тематика.

Стоявшие рядом бойцы покатывались со смеху, глядя на неунывающую парочку.

Маленький, жилистый Архаров изображал пионера, а Джефф, конечно, пьяного в дупель пионервожатого.

Рижский ОМОН временно разместился в корпусах пионерского лагеря областного УВД.

Сначала, конечно, построение. Сто девять человек личного состава плюс несколько женщин с детьми. Остальные — с полсотни примерно, остались на свой страх и риск в Латвии.

Большинство из оставшихся были людьми случайными в отряде или не успели совершить никаких, строго преследуемых латышской прокураторой, подвигов. Некоторые понадеялись на подписанное Годманисом отпущение грехов. Но те, кто поопытнее и постарше, никаким индульгенциям новой власти не доверяли. Сказать по правде, многие не доверяли и властям новой демократической России. И правильно делали.

Омоновцев хорошо покормили в лагерной столовой, в большом современном спальном корпусе уже застелены были свежим бельем койки в просторных светлых палатах. Офицеры и семейные сержанты расположились в отдельно стоящих деревянных домиках, в которых обычно размещались пионервожатые и администрация лагеря.

Скидывая тельняшку в новом, блистающем чистотой умывальнике, я снова ощутил непривычное чувство — раскачавшийся на цепочке новенький крестик приятно прикоснулся к солнечному сплетению. Это чувство было новым и волнующим, как будто что-то очень важное значило, несмотря на свою блестящую невесомость. Повинуясь внезапно возникшей мысли, я приподнял крестик и поднес к губам, как когда-то краешек гвардейского знамени полка, в котором принимал воинскую присягу. С наслаждением обливавшийся холодной водой могучий «дельтовец», оказавшийся рядом, которого я смутился, улыбнулся в ответ и подмигнул карим глазом со шрамом над бровью, а потом выпрямился и гордо пошлепал себя по груди, на которой, на одной массивной цепочке, висели и офицерский жетон, и тяжелый серебряный крест.

— На базе крестился? — спросил он меня, не переставая улыбаться, как старому другу.

— Да, совсем недавно, — ответил я, улыбнувшись радостно в ответ.

— Молодец, браток! Запомни, первый год после крещения Господь особенно сильно помогает. — Лейтенант растерся, фыркая, полотенцем, натянул тельник, накинул камуфляжную куртку, тускло блеснувшую защитными звездочками на погонах и, уже выходя из умывальника, хмуро добавил, обернувшись: — А надеяться нам, брат, кроме как на Бога, больше теперь не на кого. — Сказал и ушел.

Через год он подорвется на мине в Абхазии, этот парень.

Я выспался в самолете и потому не стал заваливаться на койку, как безмятежно спящий Толян. Я подошел к большому окну и долго стоял так, глядя на сосны вокруг, на залитую асфальтом площадку для пионерских линеек, уже присыпанную за утро свеженападавшей хвоей; на небо в низких белых облаках, сквозь которые нет-нет да проявится прохладное, совсем по-прибалтийски, солнышко. Как будто и не в Тюмени мы, а где-нибудь в Вецаки, в пионерлагере ПрибВО, подумалось мне. За окном послышался приглушенный стеклом собачий рык. Это рядом с пионерским флагштоком, на котором уже поднял кто-то выцветший красный флаг с бело-голубою волною, мужики мастерили будку для Джона — базовской овчарки. Джон дисциплинированно сидел рядом с флагштоком и только порыкивал чуть недоуменно на новые, непривычные запахи, принесенные свежим ветром.

Я спустился на первый этаж и вышел осмотреться в лагере. Навстречу попались Беккер с Чечавой.

— Поручик, пошли в лес сходим, говорят, там грибов!

— Пошли, — равнодушно пожал я плечами.

Лес оказался сразу за забором. Огромная белоснежная березовая роща спускалась по косогору вниз, к свинцово поблескивавшим водам широкой, с мощным течением реки.

Березы были неправдоподобно белыми — никогда я не видел таких в Латвии. А между ними, в невысокой, уже пожелтевшей траве, сотнями краснели головки грибов.

Подберезовики, подосиновики, белые! Хоть косой коси, вот уж действительно. Россия.

Мы не стали ничего собирать, просто побродили между березами и вернулись в лагерь.

У одного из деревянных домиков на крыльце сидела броская молодая брюнетка в спортивном костюме, приятно для глаза обтягивающем стройную фигуру.

Не успел из дома улететь, а уже инстинкты заговорили — удивился я про себя.

Инстинкты быстро пропали, подойдя поближе, я узнал жену командира — Риту.

— Не спится, Валера? — Мы никогда не были близко знакомы, но оказалось, что жена Чеслава хорошо помнит, кто есть кто во вверенном мужу отряде.

— В самолете выспался. Брожу вот.

— Кофе хотите?

— Очень хочу!

— А в город со мной съездите? А то Чеслав без свиты отпускать не хочет, а у меня дело важное.

— Конечно, я с удовольствием. Переодеваться надо? — Я был в камуфляже.

— Зачем? Мы же уже в России. Давайте я сварю вам кофе, а пока пьете, быстренько соберусь.

Чеслав был дома. Он заглянул на маленькую кухоньку, протянул мне на ходу руку и тут же ушел. Я пил крепкий вкусный кофе с рижским еще печеньем, слушал, как за тонкой стенкой Рита, собираясь, напевает что-то негромко. А может, и в самом деле все кончилось?

Оформлюсь в кадры, хотя бы в аналитическую группу. Будет нормальная служба, дадут рано или поздно квартиру, перевезу Аллу с Ксюшей. Будем ходить за грибами.

Друзей, земляков, товарищей — целый отряд — сотня добрых молодцев. И никаких латышей, эстонцев, литовцев… Русский язык, русские люди.

Рита вышла на кухню в длинной темной юбке, черной кофточке с длинными рукавами и платке, наброшенном на плечи.

— Готов? Тогда поехали.

Поехали мы на нашей белой «Латвии» с неизменным Рыжим за рулем. По дороге все больше молчали, всматриваясь в незнакомые леса, в непривычно раздолбанный, как под бомбежкой, асфальт шоссе. Потом потянулся провинциальный, неухоженный город.

Бетонные административные здания вперемежку с избами, лужи, глинистая грязь на тротуарах. Сибирь.

Доехав до центра, уже вполне прилично выглядящего, почти как настоящий город, Рыжий спросил дорогу у попавшегося навстречу старика, и мы свернули опять на окраину.

Вскоре среди сосновой рощи показалась маковка церкви.

Я впервые попал в православный храм. Вот ведь дела какие… Крестился уже, а в церкви и не бывал ни разу. Правда, случилось как-то побывать в костеле, в Несвиже, рядом с нашей учебкой, но то — костел. В лютеранской церкви раз побывал на Рождество с подругойлатышкой. А в православном храме, да еще действующем — не был до сих пор ни разу.

Робко вошли мы с Рыжим вслед за повязавшей платок на голову Ритой в храм.

Перекрестились у порога три раза, поклонились, все делали, как она. Рита вынула из сумочки длинный список, показала нам — чтобы мы посмотрели, есть ли мы в этом длинном списке имен. Там был весь отряд, вероятно. За некрещеных, кажется, записочки подавать нельзя, но Рита уж как-то сама решила, что правильно, а что нет Пока Рита о чемто договаривалась со свечницей, мы сами купили свечи, поставили у образов, не понимая, конечно, кому, зная только — зачем. Кроме «Господи, помилуй» и слов-то других у нас не было.

Рита молилась долго, стояла на коленях перед большой иконой, на которой под стеклом было вывешено множество серебряных крестиков, цепочек, колечек. Мы с Рыжим тихо стояли поодаль и думали о своем. Наконец Рита легко, по-девичьи, поднялась с колен и с просветлевшим лицом вышла из храма. Теперь она повеселела, стала расспрашивать нас о семьях, предложила заехать в попавшуюся по дороге пельменную — перекусить.

Пельменная оказалась по ценам круче любого рижского ресторана. А из спиртного — только пиво финское — по семнадцать рублей за кружку. Мы крякнули, съели по порции пельменей и отправились обратно в лагерь.

Потянулись будни. Я замкнулся в себе. В отличие от большинства омоновцев у меня сейчас не было никакого конкретного дела. У меня не было ни штатной должности в ОМОНе, ни даже удостоверения. По утрам, пока Бровкин или Парфенов выгоняли ребят на зарядку и кросс, я спокойно отсыпался. Потом бродил по лагерю, беседовал со знакомыми офицерами о том о сем, потихоньку прощупывая, какое будущее всех нас ждет. Толян запропал куда-то, Питон заперся в своем отдельном домике и колдовал над архивом.

Перебирал, переписывал, сжигал еще недавно такие важные бумаги.

Я шел на обед, потом снова отлеживался и все думал, думал и думал. Уже в первый день я скупил в Тюмени все местные газеты и тщательно проработал их с карандашом в руках.

Такой мерзости, какая лилась с этих плохо пропечатанных полос, я не предполагал увидеть.

Ненависть животная, патологическая какая-то ненависть к своей собственной стране, к русскому народу, к нашему прошлому сочилась из каждой печатной буквы. И это в провинции. А что творилось в Москве и в Питере в эти первые дни — все помнят.

Отряд стали привлекать к патрулированию в городе. Сразу начали возникать конфликты с местной милицией и населением, не привыкшими к строгому соблюдению законности и порядка и жестким методам их наведения. Офицеров начали вызывать по одному в УВД, на комиссию, потом стали таскать и сержантов. Устраивали фактически допрос с пристрастием, а не собеседование. Настроение у людей резко упало. Отряд разделился на безудержных оптимистов, особенно это касалось тех, кто привез с собой семьи и кому деваться просто было больше некуда, и на яростных пессимистов — заранее решивших, что с такой Россией, как ельцинская, им не по пути и что война далеко не кончилась.

Объявился внезапно в лагере старший лейтенант Кузьмин. В августе он был в отпуске — на Украине и только теперь догнал отряд в Тюмени. Прилетел совершенно больной, простуженный. Устроился с нами в одной комнате, и я его долго лечил от бронхита народными средствами да натирал вьетнамским бальзамом «Звездочка». Как ни странно, бывший борец не подкачал и быстро пошел на поправку. А там и Мурашов вернулся. Да не один, с Гришей — оперативником из угрозыска. Я знал, что Гриша был помощником подполковников Гончаренко и Антюфеева — кураторов Рижского ОМОНа со стороны МВД СССР. И для меня только теперь стала потихоньку проясняться картина смутных подводных течений, происходящих в отряде. Да и то — зачем, собственно, утащил меня Питон с собой в эту дыру под таежными соснами.

Но виду я не подавал. Я и сам не хотел возвращаться в Латвию. Злоба не проходила, ненависть не остывала — хотелось действия. Я продал сержанту-меломану из 2-го взвода свой кассетник, кликнул Толяна, мы поехали в Тюмень и купили водки.

Не успели, вернувшись, войти на территорию лагеря, как в одном из деревянных домиков прогремел выстрел, зазвенело разбитое стекло. Мы первые подбежали к разбитому вдребезги окну, из которого озадаченно выглядывал с карабином в руках начальник штаба Парфенов.

— Все в порядке, мужики! — смущенно крикнул он нам через окно. — Карабин вот чистил.

Мы пожали плечами, не делать же Сергею замечание по поводу неосторожного обращения с оружием, и направились к Питону. Чехов обрадовался нашему приходу, тут же накрыл немудреный «стол» на табуретке, и мы начали разговаривать. Две пол-литры ушли на разговор, но это того стоило. Как оказалось, майор уже предупреждал Парфена и других офицеров, что Россия не оставит нас в покое и начнет выдавать латышам. Серега не верил:



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |
Похожие работы:

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА УПРАВЛЕНИЯ И ЭКОНОМИКИ № 4 (44) • 2013 Главный редактор В. А. ГнеВко, доктор экономических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ Редакционный совет: Л. А. АносоВА, начальник отдела общественных наук РАн, заместитель академика-секретаря по научно-организационной работе отделения общественных наук РАн, доктор экономических наук, профессор; В. БеРГмАнн, вице-президент европейской академии наук и искусств, член правления Форума Петербургский...»

«ПРОЕКТ СОГЛАСОВАНО: УТВЕРЖДАЮ: Председатель Начальник городского комитета департамента образования профсоюза работников образования города Братска города Братска _К.В. Кулинич А.А.Коротких _2012г. _2012г. ПОЛОЖЕНИЕ о городском конкурсе молодых руководителей Дебют – 2012 I Общие положения 1.1. Учредителями конкурса молодых руководителей Дебют – 2012 (далее Конкурс) являются департамент образования администрации города Братска и городской комитет профсоюзов работников образования. 1.2....»

«Выводы и резюме Четвертое заседание Рабочей группы ЮНВТО по Шелковому пути Отель Radisson Blu Iveria, Тбилиси, Грузия 7-8 июля 2014 г. С 7 по 8 июля в Тбилиси (Грузия) прошло Четвертое заседание Рабочей группы ЮНВТО по Шелковому пути, организованное ЮНВТО и Национальной администрацией туризма Грузии. Заседание проходило одновременно с первым авиационным форумом по развитию авиамаршрутов на Шелковом пути Routes Silk Road, организованным Routes Online (UBM) и Объединенными аэропортами Грузии....»

«РеаСпоМед 2003 МАТЕРИАЛЫ 3 го Российского научного форума РеаСпоМед 2003 Москва, ЦДХ, 25 28 марта 2003 года Москва 2003 Материалы 3 го Российского научного форума РеаСпоМед 2003 М., Авиаиздат, 2003 216 с. Российская академия медицинских наук Мораг Экспо ISBN 5 94943 007 7 ©МОРАГ Экспо, 2003 ТЕЗИСЫ МИОТЕРАПИЯ ДЕТЕЙ С ПОСЛЕДСТВИЯМИ ПЕРИНАТАЛЬНОГО ПОРАЖЕНИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ Аксенова А.М., Сереженко Н.П., Андреева В.В., Аксенова Н.И. Россия, г.Воронеж, государственная медицинская...»

«Ultima ratio Вестник Академии ДНК-генеалогии Proceedings of the Academy of DNA Genealogy Boston-Moscow-Tsukuba Volume 6, No. 1 January 2013 Академия ДНК-генеалогии Boston-Moscow-Tsukuba ISSN 1942-7484 Вестник Академии ДНК-генеалогии. Научно-публицистическое издание Академии ДНК-генеалогии. Издательство Lulu inc., 2012. Авторские права защищены. Ни одна из частей данного издания не может быть воспроизведена, переделана в любой форме и любыми средствами: механическими, электронными, с помощью...»

«УЧЕНЫЕ КАЛМЫЦКОГО ИНСТИТУТА ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК 00{ РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК КАЛМ Ы ЦКИЙ ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ УЧЕНЫЕ КАЛМЫЦКОГО ИНСТИТУТА ГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ РАН № й а у т ч (а ё е щ щ ищча I, ого угреяднив Е 1М К ЙШ уГ ГуШЖКШ® Ш Ь-;Щ Я ГШ и нрмкладауж ш ж д о ш й г’ зрщнгдр Э л и ст а ББК У ПЕЧАТАЕТСЯ ПО РЕШ ЕНИЮ УЧЕНОГО СОВЕТА К А ЛМ Ы Ц КО ГО ИНСТИТУТА ГУМ АНИТАРНЫ Х ИССЛЕДОВАНИЙ

«RUSSIAN HEALTH CARE WEEK of f icial guide 23-, THE 23rd INTERNATIONAL EXHIBITION OF HEALTH CARE, MEDICAL ENGINEERING AND PHARMACEUTICALS 7-,, THE 7th INTERNATIONAL EXHIBITION REHABILITATION AND PREVENTIVE TREATMENT FACILITIES, MEDICAL AESTHETICS, HEALTH IMPROVEMENT AND PRODUCTS FOR HEALTHY LIFESTYLE 9–13 | December 9–13,, RUSSIA, MOSCOW, EXPOCENTRE FAIRGROUNDS : THE RUSSIAN HEALTH CARE WEEK FORUM IS ORGANIZED BY STATE DUMA OF THE FEDERAL ASSEMBLY OF THE RUSSIAN FEDERATION MINISTRY...»

«VII региональный научный форум 2014 Мать и Дитя Геленджик 25–27 июня А12 Верваг Фарма Г07 Юнифарм, Инк Б03 Штада Маркеэтаж Гмбх и Ко.КГ (США) тинг А01 Кьези Фарма- А13 Бернер Росс Г08 Инфамед Б04 Гедеон Рихтер сьютикалс Медикал Г09 Компания Б05 Ядран А02 Фотек А14 Италфармако Список Г10 Фармамед А03 Евротех 3 этаж А15 Фарм-Синтез Г11 Кардиомед А04 МКНТ А16 Карл Шторц В01 Ферринг Г12 НПКФ Медиком участников А05 Санте Медикал А18 MEDLEX GROUP В02 МСД-ФармаГ14 Генфа Медика Системс сьютикалс А19...»

«Проблемы правоприменения и предложения по изменению Закона Украины Об акционерных обществах Доклад на III Ежегодном форуме по корпоративному праву, 30 октября 2009 г., Конференц-холл гостиницы HYATT Rеgency, г. Киев, Украина Самойленко Вадим, партнёр юридической фирмы Астерс, г. Киев К большому сожалению и удивлению, долгожданный Закон Украины Об акционерных обществах (далее – Закон) принёс как бизнесу, так и регулирующим его органам больше проблем, чем пользы. Очевидно, что Закон стал...»

«МАТЕРИАЛЫ VIII ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ФОРУМА КАРДИОЛОГИЯ 2006 Москва - 2006 1 МАТЕРИАЛЫ VIII ВСЕРОССИЙСКОГО НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ФОРУМА КАРДИОЛОГИЯ 2006 М., 2006 - 184 с. Министерство здравоохранения и социального развития России Российская академия медицинских наук Всероссийское научное общество кардиологов Государственный научно-исследовательский центр профилактической медицины МЗ РФ Национальное научно-практическое общество скорой медицинской помощи Компания МЕДИ Экспо...»

«ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ФОРУМ AV FOCUS МОСКВА 5-6 СЕНТЯБРЯ Москва Генеральный спонсор: Спонсоры форума: УЧАСТНИКИ ФОРУМА ОРГАНИЗАТОР AV CLUB 127422, г. Москва, а/я 15 тел./факс: +7 495 780-0301 GSM: +7 962 935- E-mail: avfocus@avclub.ru www.avclub.ru AV FOCUS АВ Клуб - профессиональное сообщество на рынке AV индустрии - cредство коммуникации для профессионалов отрасли для обмена опытом и информацией об аудио-видео технологиях. Уникальное международное профессиональное сообщество, объединяющее...»

«Непрерывное образование в сфере культуры №6/2009 Научно-практический форум ПРОЕКТ КОНЦЕПЦИЯ РАЗВИТИЯ ОБРАЗОВАНИЯ В СФЕРЕ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА В КРАСНОЯРСКОМ КРАЕ ДО 2020 ГОДА Введение Образование в сфере культуры и искусства является важнейшей составляющей культурно-образовательного пространства в современном российском обществе, национальным достоянием страны, обеспечивает сохранение высочайшего уровня профессионального искусства России. Оно социально востребовано как образование, органично...»

«Потенциал интеллектуально одаренной молодежи – развитию науки и образования Правительство Астраханской области Министерство образования и науки Астраханской области Астраханский инженерно-строительный институт Каспийский государственный университет технологии и инжиниринга им. Ш. Есенова Потенциал интеллектуально одаренной молодежи – развитию науки и образования Материалы II Международного научного форума молодых ученых, студентов и школьников г. Астрахань, 20–24 мая 2013 г. Астрахань 2013 1...»

«Хамрохон Зарифи Таджикистан в системе обеспечения региональной безопасности ОБСЕ Душанбе Ирфон 2011 ББК 66.4(2 тадж) + 66.5(2 тадж) + 66.5(0)6 3-34 Таджикистан в системе обеспечения региональной 3-34 Хамрохон Зарифи. безопасности ОБСЕ. - Душанбе, Ирфон, 2011 - 456 с. ISBN 978-99947-830-4-5 Книга содержит анализ деятельности ОБСЕ во всех трех измерениях, подход Организации в решении современных вызовов и угроз, отражает роль Республики Таджикистан в системе обеспечения региональной безопасности...»

«ОБЩЕСТВЕННАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ГЕОЭКОНОМИКИ И ГЛОБАЛИСТИКИ ПОСТОЯННО ДЕЙСТВУЮЩИЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ФОРУМ ДИАЛОГ ЗАПАД—ВОСТОК: ИНТЕГРАЦИЯ И РАЗВИТИЕ РАБОЧАЯ ГРУППА РАЗВИТИЕ ТРАНСПОРТНОЙ СИСТЕМЫ И ГЕОЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИНТЕРЕСЫ РОССИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ ФЕДЕРАЛЬНОГО СОБРАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Москва 2010 А в т о р ы: Э.Г. Кочетов — доктор экономических наук, президент Общественной академии наук геоэкономики и глобалистики, заведующий Центром стратегических исследований геоэкономики НИИВС ГУ ВШЭ, академик...»

«кaк скaчaть сигнaл вызовa нa мобильник nokia 5310 кaк скaчaть сигнaлы кaк скaчaть сигнaлы нa мобильный кaк скaчaть сидео с рутубa кaк скaчaть сиди ром кaк скaчaть сиди с aйфонa кaк скaчaть сиди с кaмпa нa диск кaк скaчaть сиди формaт кaк скaчaть сиди хaк для когтер стрaйк кaк скaчaть сиди хaк для контер стрaйк кaк скaчaть сидиa нa aйфон бесплaтно кaк скaчaть сидию кaк скaчaть сидию нa aйпaд кaк скaчaть сидию нa aйпaд 3 кaк скaчaть сидию нa aйфон 4с бесплaтно кaк скaчaть сидию нa aйфон ios кaк...»

«19-21 АПРЕЛЯ 2011. МОСКВА, КРОКУС ЭКСПО ИТОГИ 14-ГО МЕЖДУНАРОДНОГО ФОРУМА ЭЛЕКТРОННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ Организаторы: При содействии: www.expoelectronica.ru МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФОРУМ ЭЛЕКТРОННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ЭКСПОЭЛЕКТРОНИКА -2011 - ЭТО: Официальная поддержка: Министерство промышленности и торговли РФ, Министерство образования и науки РФ, Федеральный фонд развития электронной техники, Комитет Государственной Думы РФ по науке и наукоемким технологиям, Правительство города Москвы, ОАО Российская...»

«Доклад заведующего отдела по делам молодежи, физкультуры и спорта администрации МР Сухиничский район об итогах работы по развитию молодежной политики, физической культуры и спорта за 2013 год и планах на 2014 год 15.01.2014 г. Малый зал администрации 15-00 час. Добрый день, уважаемые коллеги, Анатолий Дмитриевич! Мы пригласили сегодня всех, с кем работаем и с кем вместе строим молодежную политику на муниципальном уровне: заведующие отделами администрации, заместители по воспитательной работе...»

«Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры Бюро ЮНЕСКО в г. Москве по Азербайджану, Армении, Беларуси, Грузии, Республике Молдова и Российской Федерации РОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА КЛЮЧИ от XXI века Сборник статей перевод с французского Москва, 2004 УДК 304 (082) ББК 60.52 К 52 Ключи от XXI века: Сб. статей.– М., 2004. – 317 с. – (пер. с фр. яз.) К 52 ISBN 5-7510-0299-7 Готовы ли мы к XXI веку? Это поле для размышлений. Будущее становится все более...»

«VIII МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФОРУМ КАВКАЗСКАЯ ЗДРАВНИЦА ИНВЕСТИЦИИ В ЧЕЛОВЕКА МЕДИЦИНСКИЙ КОНгРЕСС ЗДРАВООхРАНЕНИЕ СЕВЕРНОгО КАВКАЗА 28–30 апреля 2011, Кисловодск Дорогие друзья! Сердечно приветствую Вас на Международном форуме Кавказская здравница. Инвестиции в человека! Главная инвестиционная и дискуссионная площадка Северного Кавказа собирает гостей уже восьмой раз. За эти годы в стране и в нашем регионе произошло много больших перемен. В соответствии с ними менялся и характер задач, которые решала...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.