WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Авторефераты, диссертации, методички

 


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«социологическая ауторефлексия (1999-2001) = Послесловие: Из автопрезентации тома 1 ТОМ 2/1 Глава без №. АВТОПРЕЗЕНТАЦИЯ ТОМА 1 = От автора – сегодня. Предуведомление к главам 15-17 15. ЗАСЛУЖЕННЫЕ СОБЕСЕДНИКИ (начало) 16 ...»

-- [ Страница 10 ] --

(При всей вольности пересказа, изложение ряда результатов “эксперимента социолога-рабочего” начала 80х гг. вполне адекватное. — А. А.) На стадии уточнения проблемы важно специфизировать ее максимально конкретно и в смысле теоретической ориентации (в случае Алексеева — теория социальных установок и поведения), и в смысле конкретной ситуации наблюдения, участия в событиях, определения метода дальнейших действий...” (с. 247-248).

(Интересно, что в библиографии, кроме не вполне точно атрибутированной работы 1982 г. представлена еще: Алексеев А.Н. Познание через действие. Фрагменты экспериментальной социологии. М., РАН. 1993. Такого издания просто не было, хоть и была рукопись, которую читал Ядов и для которой даже писал предисловие в 1990 г. По счастью, этот “сырой продукт” заменила собой уже “Драматическая социология...”, вышедшая в 1997 г. 154 Но Ядов в этих моих версиях тогда запутался...

И других запутал. Например А.В. Тихонов, кстати, один из соучастников “Драматической социологии...” 2003 г., подарил мне “с любовью” свою диссертационную монографию “Социология управления (теоретические основы)” (СПб.: Изд-во СПб.

университета, 2000), где в библиографии фигурирует... все то же “мифическое” — “Познание через действие. Фрагменты экспериментальной социологии”, 1993.

Ну, Ядов-то мне как бы комплимент сделал, и аванс — в 1995 году. А вот Тихонов в 2000-м продемонстрировал, что свою библиографию он разве что с ядовским учебником сверял, а не с теми книгами — включая мою 1997 г. — что стоят у него дома на полке...) Ну, и наконец, последнее (пятое! – если считать от первого, тартуского издания на ротапринте конца 1960-х гг.) издание ядовского учебника: В. А. Ядов. Стратегия социологического исследования. Описание, объяснение, понимание социальной реальности. М.: Добросвет, 1998. Оно — “существенно дополненное” и самое полное (596 с.).

Здесь несколько перестроился круг примеров в разделе “Прямое наблюдение”.

Остались Уайт, Ольшанский и Турен. Исчезли Энгельс и Алексеев. Появился абзац о применении включенного наблюдения в известном исследовательском проекте Т.

Шанина:

Алексеев А.Н. Драматическая социология (Эксперимент социолога-рабочего). Кн. 1-2. М. ИС РАН, 1997.

“...В 90-е гг. сотрудники исследовательского проекта Т. Шанина предприняли включенное наблюдение крестьянских хозяйств. Они подолгу (до года) жили среди крестьян, записывали их рассказы о своих судьбах [50], анализировали семейные бюджеты и т. д. Один из исследователей (В. ВИНОГРАДСКИЙ), доктор наук, привез в кубанскую станицу жену (также научного сотрудника) и детей, убедившись, что иным путем не сможет преодолеть недоверие жителей станицы. Будучи теперь открытым для всех, участвуя в хозяйственных делах и помогая соседям чем мог (например, впервые в своей жизни Валерий Виноградский обмывал покойника — одинокого старика), он, наконец, был принят сельчанами в их круг. Его стали приглашать в гости и без опаски позволяли записывать на пленку жизненные повествования...” (с. 203).

[50] Голоса крестьян: Сельская Россия XX века. под ред. Т. Шанина. М. : Аспект Но и Алексеев Ядовым не забыт. Он фигурирует в этом издании учебника по крайней мере четырежды.

Понятие стимулирующее включенное наблюдение (оно же — наблюдающее участие) вводится им в самое начало раздела о “Прямом наблюдении”.

В издании 1998 г. В.А. Ядов воспроизводит версию данного сюжета из изданий 1987-1995 гг., однако с некоторыми новациями:

“Следует ли наблюдателю вмешиваться в изучаемый процесс?

Ответ на этот вопрос зависит от цели исследования. Если основная цель — диагностика ситуации (как в случае изучения собрания в качестве одного из каналов выражения общественного мнения), вмешательство социолога в ход событий исказит реальную картину, а в итоге будут получены ненадежные данные. Если же цель исследования ПОЗНАВАТЕЛЬНО-АНАЛИТИЧЕСКАЯ (характерно: этого не было в предыдущем издании 1995 г., где вмешательство исследователя в изучаемый процесс связывалось только прикладными задачами. — А. А.) или практически прикладная и состоит главным образом в принятии управленческих и организационных решений, активное вмешательство не только возможно, но и полезно. Именно этим целям служит СТИМУЛИРУЮЩЕЕ ВКЛЮЧЕННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.

Здесь наблюдатель — участник изучаемых событий — провоцирует (раньше было: “КАК БЫ провоцирует...” — А. А.) нестандартные ситуации и исследует реакции объекта наблюдения на свои действия или стимулируемые им действия других [2, 3].

Например, он может, исследуя отношение рабочих к нововведениям, предлагать разные способы решения производственных задач: инициативные, “запрашивающие” действия других лиц, методы “сигнализации” руководству, обращение за помощью к соседним предприятиям или коллективам и т. п. Таким образом, во-первых, регистрируется отношение наблюдаемого коллектива к нововведениям вообще и к разным способам их реализации в особенности.

(Далее — новый текст, отсутствовавший в предыдущих изданиях учебника.

НАБЛЮДАЮЩЕЕ УЧАСТИЕ, ПО АЛЕКСЕЕВУ, ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННО СОЗДАЕТ

МОДЕЛИРУЮЩИЕ ДЕЙСТВИЯ СИТУАЦИИ И ПРОВОЦИРУЕТ НАБЛЮДАЕМЫХ НЕ

СТОЛЬКО ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ К ДАННЫМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ, СКОЛЬКО

ПРИСПОСАБЛИВАТЬ СРЕДУ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, ПРЕОБРАЗОВЫВАТЬ ЕЕ В СВОИХ

ИНТЕРЕСАХ [2, 3].

Принципиально иная стратегия наблюдения используется в исследовании обыденной, повседневной жизни людей, их “рутинных практик”. Объекты социального наблюдения — люди, реагирующие на поведение наблюдателя. Чтобы свести к минимуму ошибки от “возмущения” объекта со стороны наблюдателя, используют два способа. Первый — добиться, чтобы наблюдаемые либо не ведали, что за ними наблюдают, либо забыли об этом. Второй — создать у людей ложное представление о цели наблюдения” (с. 199-201).

[2] Алексеев А.Н. Наблюдающее участие и моделирующие ситуации (Познание через действие). СПб.: Институт социологии РАН, СПб филиал, 1997.

[3] Алексеев А.Н. Драматическая социология (эксперимент социолога-рабочего).

В 2-х кн. СПб.: Институт социологии РАН, СПб филиал, 1997.

Далее. Более подробный рассказ о конкретном опыте “социолога-рабочего” (только что вышла книга “Драматическая социология (эксперимент социологарабочего)”, 1997) переносится Ядовым в раздел “Социальный эксперимент”, помещающийся в главе... “”Жесткий” анализ данных” (!).

Обсудив методологию экспериментов, мысленных и натурных, контролируемых и неконтролируемых, логику экспериментов типа “до — после” с одним контрольным объектом, то же — без контрольного объекта, “только после” без контрольного объекта и “якобы до — после” с контрольной группой, Ядов находит моему “наблюдающему участию” новое определение: НАТУРНЫЙ КВАЗИЭКСПЕРИМЕНТ (ах, вот откуда наукообразно-”обидное” выражение: “квазиэкспериментальное исследование”, — у моего рецензента В. Григорьева в “Социологическом журнале», 2003, № 2).

Цитирую (в основе — текст учебника 1995 г., но существенно отредактированный, так что стоит перечитать...) “...Натурный квазиэксперимент — особый случай (эксперимента. — А.А.).

Здесь исследователь руководствуется логикой эксперимента “до — после”, но, вопервых, не жестко контролирует фоновые воздействия и, во-вторых, создает экспериментальную ситуацию своими действиями в качестве участника “жизненной ситуации”. Будучи исследователем, он вместе с тем выполняет функцию “экспериментальной переменной”. Подобное экспериментирование имеет место в “провоцирующих” полевых исследованиях.

Рассмотрим пример. Петербургский социолог А.Н. Алексеев (в то время — ленинградец) предпринял ПРОВОЦИРУЮЩИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ (еще одно определение! — А. А.) на заводе Полиграфмаш. Будучи научным сотрудником, он поступил на завод слесарем-расточником (а мы удивляемся, что М. Маколи путает...

Уж Ядов-то, сам когда-то токарь, мог бы и помнить, что “слесарей-расточников” не бывает!.- А. А.), причем о его академическом статусе первоначально никто, кроме руководства, осведомлен не был (позже он этого уже не скрывал). Исследователь имел цель изучить реальные нормы, регулирующие производственные отношения в рабочем коллективе. Будучи рядовым рабочим, активно общаясь в этой среде он столкнулся с непонятным фактом. (Ну, дальше — повтор из учебника 1995 г. Но на компьютере продублировать недолго... А. А.). Все нарушают хорошо известные инструкции: и рабочие, и мастера, и инженеры, и администраторы. Но мастер “накапливает” материал на рабочих, скажем, прогульщиков. И предъявляет этот материал лишь тогда, когда по каким-то, не обязательно деловым соображениям захочет освободиться от нарушителя дисциплины, “разгильдяя” Петрова. Высказанные в официальной обстановке аргументы не вызывают возражений. Мастер добивается увольнения.

Алексеев начинает искать теоретические объяснения этого феномена в социопсихологических и социологических подходах. Он приходит к выводу, что следует различать “демонстрируемые” социальные установки и ценности, официально поддерживаемые в данной системе отношений, а с другой стороны — ценности и установки, реально “управляющие” поведением. Идя дальше, он ставит вопросы, выдвигает гипотезы, которые проверяет наблюдением, в беседах, провоцирующими действиями. Вопрос, например, такой: насколько среди рабочих приняты ценности инициативы и добросовестности? (Конец повтора из учебника 1995 г. — А. А.).

Алексеев проверяет научную гипотезу собственными “экспериментальными поступками”: новый РАСТОЧНОЙ СТАНОК (да пресс же, пресс координатный с револьверной головкой!! Можно сказать и короче: “координатно-револьверный пресс”... Интересно, что новый начальник цеха Данилушкин., из комсомольских работников, при первом знакомстве с социологом-рабочим тоже умудрился спросить: “Как поживает Ваш координатно-расточной пресс?” — А. А.) не работает, так как не соблюдены нормативы эксплуатации и приходится изобретать “рационализаторские приемы”. Когда он обращался со своими рационализаторскими предложениями к руководству, то слышал ответ: “Тебе что, больше всех надо?” А если он маскировал свое предложение под вынужденное действие оно принималось. Надо было сказать: “Если мы этого не сделаем, нам попадет”. Таким путем Алексеев проверил гипотезу о регулятивных и демонстрируемых нормах производственных взаимоотношений.

В массовых обследованиях 1970-х гг. инициативность и творчество часто лидировали в ряду ценностных ориентаций, а в действительности, по наблюдениям Алексеева, они не выполняли регулирующую функцию.

Между прочим, его проверка статуса ценности “добросовестной работы” показала тогда, что эта ценность сохраняет положение “реально регулирующей поведение”, но... при условии достаточной свободы самоорганизации работника и справедливости оплаты его труда.

Натурный квазиэксперимент А. Н. Алексеева нельзя отнести к строгому контролируемому эксперименту. Это демонстрация экспериментальной логики социологического анализа. данные для изучения ситуации извлекаются не количественными (статистическими) процедурами, но путем использования качественных методов...” (с. 366-367).

Ну, как-то в главе о “жестких” методах стало “гуманисту” Алексееву неуютно...

Но, спасибо, вспомнила о нем и ядовский соавтор В.В. Семенова, которой в этом же учебнике 1998 принадлежит особая глава: “качественные методы в социологии”.

Процитирую:

“...Позиция исследователя. Следует иметь в виду две основные особенности позиции исследователя при качественном подходе.

Первая состоит в том, что, в отличие от роли аналитичного, беспристрастного регистратора фактов, социолог занимает здесь двойственную позицию —

“СОЧУВСТВУЮЩЕГО” УЧАСТНИКА и “СТОРОННЕГО” НАБЛЮДАТЕЛЯ.

Роль “сочувствующего”, погруженного в события, необходима для понимания высказываний и действий “объектов” в их собственном толковании. Позиция “соучастия” может различаться по степени погружения: от простого сочувствия, сопереживания (в процессе повествования или фокусированного интервью, анализа биографического текста, жизненной истории) — до более активного соучастия (в случае включенного наблюдения, при этнографическом исследовании) и ВПЛОТЬ ДО АКТИВНОГО

ВМЕШАТЕЛЬСТВА, ВНЕСЕНИЯ В СИТУАЦИЮ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ФАКТОРОВ,

ПРОВОЦИРУЮЩИХ ИЗМЕНЕНИЯ

эксперимента или социальной терапии). Такова, например, СТРАТЕГИЯ

КОНСТРУИРОВАНИЯ ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ СИТУАЦИЙ ПРИ ПОМОЩИ ВВЕДЕНИЯ

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ФАКТОРОВ СО СТОРОНЫ ИССЛЕДОВАТЕЛЯ, как ее использовал А. Н. Алексеев в названном выше “провоцирующем” эксперименте (см. с. 366, а также Позиция стороннего наблюдателя необходима для сохранения определенной дистанции...” (с. 414) Итак, “стимулирующее включенное наблюдение”, “наблюдающее участие”, “провоцирующее наблюдение”, “провоцирующий эксперимент”, “натурный квазиэксперимент”, будет еще — “стимулирующее участие”... Таков вроде еще и не полный набор используемых Ядовым (и его коллегой...) для данного метода терминов.

Уместен оказался “социолог-испытатель” аж в 3-х разделах последнего издания учебника: о “прямом наблюдении”, о “социальном эксперименте” и о “качественных методах”. Что, пожалуй, справедливо, и даже позволяет автору не без удовлетворения отметить, что ни в одну из рубрикаций он однозначно не укладывается.

Сам Ядов в предисловии к несостоявшемуся изданию 1993 г., а затем в рецензии на “Драматическую социологию...” 1997 г. писал:

“...Сам А.Н. назвал свой метод “НАБЛЮДАЮЩИМ УЧАСТИЕМ”, книгу первоначально в рукописи озаглавил “ПОЗНАНИЕ ЧЕРЕЗ ДЕЙСТВИЕ”, А В ОПУБЛИКОВАННОМ ТЕКСТЕ — “ДРАМАТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ”. Все три наименования отражают суть его метода достаточно точно...” (Цит. по: Алексеев А. Н.

А. Алексеев избрал стратегию “провоцирующего” изучения социальной реальности, подвергая себя многообразным опасностям, вплоть до преследования со стороны советских властей и КГБ (см. его работу, названную “Драматическая социология” [3] (с. 367). (Это, понятно, примечание В.А.дова. – А. А.) Активная позиция является объектом дискуссий сторонников и противников такого вмешательства. одни считают, что функция социолога не выполнена до конца, если после его ухода ничего не изменилось в жизненной практике людей. Другие уверены, что предварительно надо подумать, не может ли такое вмешательство привести к ухудшению реальной ситуации или травмировать респондента... (с. 414). (Это – примечание В.В. Семеновой. – А. А.).

Драматическая социология и социологическая ауторефлексия. Том 4. СПб.: Норма, Но вернемся к книге Анны Готлиб “Качественное социологическое исследование...” (2004). Собственно, приведенное выше, подстрочное примечание на стр.

231 этой книги и дало старт моему “путешествию” по разным изданиям учебника Ядова.

Ибо “споткнулся” я на этом термине — СТИМУЛИРУЮЩЕЕ ВКЛЮЧЕННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ (раньше как-то его не замечал, хоть к “провоцирующему...” и успел привыкнуть).

А что?! Можно и так называть... Разве “провокативное” воздействие не “стимулирует” людей к реактивным действиям, а ситуацию — к самораскрытию?

На том бы, наверное, и закончилась инвентаризация известных мне синонимов наблюдающего участия, если бы... не одно примечание, которое делает Ядов в пятом издании своего учебника (1998), при объяснении того, чем же “наблюдающее участие” отличается от “включенного наблюдения”.

Сначала цитата (из раздела “Прямое наблюдение”):

“...В зависимости от положения наблюдателя различают соучаствующее (или включенное) и простое наблюдения. В первом исследователь имитирует вхождение в социальную среду, адаптируется в ней и анализирует события как бы “изнутри”. В простом наблюдении он регистрирует события “со стороны”. В обоих случаях наблюдение может производиться открытым способом и инкогнито, когда наблюдающий маскирует свои действия... Одна из модификаций включенного наблюдения — так называемое (им же В.А. Ядовым и называемое... — А. А.) СТИМУЛИРУЮЩЕЕ ИЛИ

“НАБЛЮДАЮЩЕЕ УЧАСТИЕ”, В ПРОЦЕССЕ КОТОРОГО ИССЛЕДОВАТЕЛЬ СОЗДАЕТ

НЕКОТОРУЮ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНУЮ ОБСТАНОВКУ, ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВЫЯВИТЬ

СОСТОЯНИЯ ОБЪЕКТА, В ОБЫЧНОЙ СИТУАЦИИ “НЕПРОСМАТРИВАЕМЫЕ”. *)

В варианте “наблюдающего участия”, разработанном А.Н. Алексеевым, наблюдение напоминает натурный эксперимент, в котором ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ВВОДИТ

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ ИЗНУТРИ САМОЙ СИТУАЦИИ И НЕРЕДКО

ИМПРОВИЗИРУЕТ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ РАЗВИТИЯ СОБЫТИЙ [2, кн. 1, С. 16]...” (с.

Но тут самое интересное — подстрочное примечание Ядова:

“...*) Этот вид наблюдения (т. е. «стимулирующее» или «наблюдающее участие». — А. А.) особо подчеркивает БОЛГАРСКИЙ СОЦИОЛОГ С. МИХАЙЛОВ, справедливо считая, что важная конструктивная роль должна принадлежать

СТИМУЛИРУЮЩЕМУ НАБЛЮДЕНИЮ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩЕМУ АКТИВНУЮ

СОЦИАЛЬНУЮ ПОЗИЦИЮ СОЦИОЛОГА [173. С. 245-247]. В то же время социальные психологи применяют метод наблюдения экспериментальных ситуаций, в которых наблюдатель провоцирует определенные действия, например, фиксирует, как ведут себя пассажиры в ситуации, где предполагается уступить место инвалиду, пожилому человеку и т. п....” (с. 196).

[173] Михайлов С. Эмпирическое социологическое исследование. Пер. с болг.

М.: Прогресс, Ах, вот откуда — СТИМУЛИРУЮЩЕЕ НАБЛЮДЕНИЕ! Выходит, не Ядов, а Стоян Михайлов придумал, причем давно...

Имя Ст. Михайлова, наверное, самого известного, после покойного классика — Живко Ошавкова, болгарского социолога, мне хорошо знакомо. Надо сказать, что еще в 60-х гг. я “открыл” (для себя...) плеяду болгарских философов и социологов: Величко Добриянова, Любена Николова, Стояна Михайлова, некоторых других, которые, будучи вполне правоверными марксистами, не были дремучими, как некоторые советские академики, и импонировали мне своим системным мышлением и не конъюнктурными писаниями Например, В. Добриянов (ныне покойный) — автор книги “Теории и истории”, или Ст. Михайлов (ровесник Ядова; никогда не интересовался, но уверен, что они и знакомы...) — автор книг “Общество как система” и “Эмпирическое социологическое исследование”. Последний, между прочим, в конце 1970-х стал секретарем ЦК БКП (по идеологии...). Ну, не сочтем это за компрометирующее обстоятельство.

Мое прикосновение к болгарской, в частности, теоретической социологии было стимулировано знанием болгарского языка, приобретенным на филфаке Университета.

Так что я читал С. Михайлова и др. по-болгарски раньше, чем они были переведены (впрочем, и переводили болгар на русский активно...).

В 2000 г. этот давний эпизод моей профессиональной биографии был “воскрешен” случайной встречей с современной болгарской социологиней Светлой Колевой, которой я, кажется, подарил свою “Драматическую социологию...” (1997), а она мне прислала большой болгарский “Энциклопедический словарь по социологии” (1997) под ред. Ст.

Михайлова.

И в томе 4 “Драматической социологии...” (2005) помещены в “Эпистемологических дебатах” мои переводы трех статей из этого словаря, принадлежащих как раз Ст. Михайлову: “Наблюдение”; “Эксперимент, социологический”; “Анкета, косвенная”... Эти темы для автора не случайны, поскольку С.

М. — автор первого болгарского учебника по “методологии и процедурам” социологического исследования (изданного в Болгарии в 1973 г., а переведенного на русский в 1975-м; напомню, что ядовский учебник вышел в издательстве “Наука” в г.).

Итак, по поводу “стимулирующего” наблюдения (участия...) Ядов ссылается на книгу Ст. Михайлова (1975 г. изд.). Открою-ка эту книгу, на указанной В.А. странице. А там… Вот неожиданность!

Из книги Ст. Михайлова “Эмпирическое социологическое исследование” (М.:

Прогресс, 1975):

“...Симуляционный метод (!! — А. А.). Это разновидность наблюдения. И тут непосредственно наблюдается поведение исследуемого лица, но в особой обстановке, созданной автором исследования экспериментально. В связи с этим симуляционный метод можно рассматривать и как вид эксперимента. Отличие его от эксперимента в собственном смысле слова заключается в том, что при симуляционном методе социолог создает ситуацию, которая известна или в которой люди уже участвовали, и при эксперименте вводится новая социальная форма, которая раньше не существовала.

СИМУЛЯЦИОННЫЙ МЕТОД нужен тогда, когда программа исследования включает такие качества исследуемых лиц, которые не проявляются в обычных условиях, или же когда нужно проверить наличие и силу каких-то качеств. Например, в обычных условиях качество “смелость” проявляется редко, но имеются случи, когда некоторые люди проявляют себя очень смелыми. Если это качество фигурирует в программе исследования, можно создать искусственно ситуацию, в которой исследуемое лицо проявит свою смелость, если обладает таковой, и покажет, в какой степени оно является смелым.

Вообще, этот метод используют главным образом для раскрывания психофизиологических качеств, а также ОСОБЕННОСТЕЙ ЦЕННОСТНЫХ СИСТЕМ ЛЮДЕЙ — морали, политических взглядов, эстетического вкуса и т. д.

В системе обучения симуляционный метод применяется часто. Учебная боевая тревога в казарме, ограничение скорости движения на данном участке без объективной необходимости в этом с целью проверки дисциплинированности водителей и т. д.

являются аналогичными средствами.

При использовании симуляционного метода следует очень хорошо подготовить и решить три вопроса.

Первый. Как подготовить ТАКУЮ ИСКУССТВЕННУЮ СИТУАЦИЮ, КОТОРАЯ НИЧЕМ НЕ БУДЕТ ОТЛИЧАТЬСЯ ОТ ЕСТЕСТВЕННОЙ и непременно вызовет реакцию исследуемого лица по вопросам, интересующим анкетера. Если искусственная ситуация создана, но не вызывает реакцию исследуемого лица, то вся работа пропала.

Очевидно, между ситуацией и интересами исследуемого лица должна быть какая-то тесная, существенная связь, чтобы оно не осталось безразличным к тому, что вокруг него происходит.

Второй. Необходимо обеспечить полную тайну этого эксперимента. В частности, это требует найти достаточно естественный повод для того, чтобы втянуть исследуемое лицо в данную ситуацию.

Третий. Надо определить порядок наблюдения и записи результатов. При наблюдении нельзя ничего опускать из поведения исследуемого лица в искусственно созданной обстановке. присутствие анкетера (стоит заметить, что термин анкетер в болгарской научной традиции означает “человека, занимающегося непосредственным сбором информации. — А. А.) должно быть “узаконено”; оно также должно быть естественным и ни в коем случае не влиять на поведение исследуемого лица. Если нужно, для этой цели наблюдение может быть организовано скрытно.

Вряд ли нужно подчеркивать, что симуляционный метод и по предмету, и по своему охвату является ограниченным. Его нельзя использовать при широком круге явлений, для изучения большого числа лиц, так что решение проблемы представительности информации при этом методе наталкивается на ряд затруднений.

Вот почему симуляционный метод обычно используется как ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ, ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ метод” (с. 245-247).

Так, все же — СТИМУЛИРУЮЩЕЕ НАБЛЮДЕНИЕ или СИМУЛЯЦИОННЫЙ МЕТОД?! Ну, тут можно выдвинуть несколько версий или, как принято говорить в “научном дискурсе”, гипотез.

Первая — “конфузная” (уповаю на ядовское чувство юмора, если он прочитает эти строки...): В.А. в 1987 г. (когда впервые ввел свой термин...) перепутал “симуляцию” со “стимуляцией”! Смешно, но с кем не бывает... И на Солнце случаются пятна! А дальше так и пошло, во всех изданиях...Только все же неправдоподобно!

Другая версия: Ядову хотелось как-то “протащить” в учебник, открывающийся (пока еще...) вступительной статьей “Актуальные методологические проблемы марксистско-ленинской социологии” (книга подписана к печати в ноябре 1987 г., а рукопись-то представлялась в изд-во “Наука” задолго раньше...) своего опального (тогда...) сотрудника. Слова “экспериментальная социология” и “наблюдающее участие” у В.А. “на слуху”. Сколько на эту тему нами проговорено, да и отчетов понаписано... А есть ли понятийно-терминологические прецеденты? Тут Ядову вспомнилась классификация Ст.

Михайлова (и впрямь, ссылка уместна: что такое “эксперимент социолога-рабочего”, как не создание “такой искусственной ситуации, которая ничем не будет отличаться от естественной...” (см. выше).

Ну, ссылаться на болгарского социолога В.А. здесь не стал, тем более, что и своего-то спокойнее упомянуть только в библиографии (он же из партии все еще исключен...), а просто переиначил термин! “Симуляция” — как-то “неблагозвучно”... А вот “стимуляция” — в самый раз! Стимулирующее включенное наблюдение... Вполне подходит, хоть и в совсем другом отношении!

Далее, переписывая этот сюжет из третьего издания учебника в четвертое и из четвертого в пятое, В. А. все больше приближался к авторской терминологии:

стимулирующее наблюдение (по Ядову) = наблюдающее участие (по Алексееву). (Кстати, “драматическая социология” все более укореняется в разных разделах ядовского учебника. Правда, без этого термина... И правильно! В учебнике предпочтительны терминологическая осторожность и здоровый консерватизм).

В пятом издании В.А. вспоминает о “первоисточнике” (поводе для?..) своего термина — стимулирующее наблюдение, или участие (по Ядову-Алексееву) = симулирующий метод (по Ст. Михайлову). Отождествление здесь как бы латентное (просто указанием на страницы источника...). Самое замечательное, что и то, и другое, и третье (наблюдающее участие) — в общем правомерны, лишь по-разному акцентируя, выделяя разные аспекты единой, достаточно богатой “тотальности” метода.

См. Алексеев А.Н. Драматическая социология и социологическая ауторефлексия. Т. 2 СПб.:

Норма, Эта вторая версия — тоже довольно комична. Но, по крайней мере, не “обидна” для акторов (авторов).

Завершая свои текстологические, терминологические и “историко-научные” изыскания, хочу заметить все же, что и у Ядова случаются “накладки” (хоть, по преимуществу, и изящные...) и “переборы”... Вот, например, в своем предисловии к “Драматической социологии...” (1997), а затем — в рецензии на нее же, опубликованной в “Социологических исследованиях” (1999, № 1), В. А. пишет, что А. “...стал основателем нового направления в отечественной социологии — социологии действующего участия”.

Во-первых, “ДЕЙСТВУЮЩЕЕ УЧАСТИЕ” — это что-то новенькое... Может оговорка? Во-вторых, насчет “ОСНОВАТЕЛЯ” — явный перебор. Хоть и спасибо за комплимент, конечно...

P. S. Перелистывая ядовскую “Стратегию социологического исследования” (пятое издание учебника, 1998), нашел “себя” еще и в приложениях: “Аннотированный список литературы 1984-1997 гг. по методологии, методам и технике социологического исследования”. Там есть раздел: “Методы и техника, применяемые в стратегии качественного анализа”.

Из этого раздела (с. 514):

Алексеев А.Н. Драматическая социология. Эксперимент социолога-рабочего. Кн. 1, 2. — М.: Институт социологии РАН, СПб. филиал, 1997.

Представлены результаты исследования автора за десятилетие (1978-1988).

Название “драматическая социология” объясняется тем, что метод избранный автором предполагает ПРОВОЦИРОВАНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ ПО АВТОРСКОМУ СЦЕНАРИЮ, а также и тем, что сам исследователь подвергался за свою работу преследованиям со стороны советских властей. Центральное место в книге занимает история необычного эксперимента: работы А.Н. Алексеева на промышленном предприятии в качестве СЛЕСАРЯ-РАЗМЕТЧИКА (о Боже! еще и “разметчик”! — А. А.) с исследовательскими целями. Автор называет свой методологический подход

“НАБЛЮДАЮЩИМ УЧАСТИЕМ”, “ПОЗНАНИЕМ ЧЕРЕЗ ДЕЙСТВИЕ”,

“ИССЛЕДОВАНИЕМ СЛУЧАЯ”. Методический опыт осмысливается в контексте дискуссий о соотношении позитивистского (“жесткого”, количественного) и понимающего (“мягкого”, качественного) направлений в социологии.

Алексеев А.Н. Наблюдающее участие и моделирующие ситуации (Познание через действие). СПб.: Институт социологии РАН, 1997.

Рассматриваются ключевые понятия оригинального методологического подхода, предложенного автором в исследовании “Человек в системе производственных отношений”. Это — НАБЛЮДАЮЩЕЕ УЧАСТИЕ, МОДЕЛИРУЮЩИЕ СИТУАЦИИ,

СОЦИАЛЬНО-НОРМАТИВНОЕ И ТВОРЧЕСКИ-ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ

ВОЗДЕЙСТВИЕ и др. Приведены фрагменты документов наблюдений, писем, дневников, написанных автором в период проведения исследования.

Как я понимаю, эти аннотации писала О.М. Маслова. Спасибо, Оля!

Вместо заключения Пожалуй, заслуживает быть приведенным здесь фрагмент на методологические темы из первой публикации автора об “эксперименте социолога-рабочего” (1982). Кстати, той самой, на которую ссылается В. Ядов в третьем и четвертом изданиях своего учебника (1987; 1995). Итак:

“...В ходе проводимого эксперимента нами предпринята попытка обоснования и индивидуального испытания научно-практического ПРИНЦИПА “АДАПТАЦИОННОГО

ФОРМОТВОРЧЕСТВА” ИЛИ СОЦИАЛЬНО-НОРМАТИВНЫХ ПРЕЦЕДЕНТОВ. Этот

принцип учитывает высокую социально-экономическую и социально-психологическую инерционность функционирования общественного, в частности, производственного организма и рассчитан на “подготовку почвы” для необходимых и, в известном смысле, неизбежных социальных преобразований. Названный принцип состоит в

НАПРАВЛЕННОМ, НО НЕ ФОРСИРОВАННОМ РАСШАТЫВАНИИ “РУТИННОГО” БЛОКА

СОЦИАЛЬНО-ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ НОРМ-СТЕРЕОТИПОВ В КОНКРЕТНОЙ

СОЦИАЛЬНОЙ СИТУАЦИИ И В СОЗДАНИИ НАКАПЛИВАЮЩИХСЯ ПРЕДПОСЫЛОК

ЕГО ОБНОВЛЕНИЯ И ЗАМЕЩЕНИЯ. Это может осуществляться за счет ненавязчивого задания таких образцов индивидуального и коллективного поведения, которые отвечают массовым ценностным ориентациям, пусть пока вопреки господствующим нормам-стереотипам.

В научно-методическом плане предпринято обоснование и производится опробование МЕТОДИКИ НАБЛЮДАЮЩЕГО УЧАСТИЯ, предполагающей, в отличие от сложившегося методического стереотипа, активную позицию так называемого “включенного наблюдателя” в процессе научно-практического освоения, овладения социальной средой. В реализации этого метода ИССЛЕДОВАНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ

РЕАЛЬНОСТИ ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ НЕ ТОЛЬКО В ЕЕ “ЕСТЕСТВЕННОМ ВИДЕ”, НО И

ЧЕРЕЗ АНАЛИЗ РЕАКЦИЙ СРЕДЫ И ПОСЛЕДСТВИЙ ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННЫХ,

ИЗБИРАТЕЛЬНО АКТИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЯ.

В концептуально-мировоззренческом плане предпринятый опыт дает материал для обоснования выдвигаемого нами ПРИНЦИПА ЕДИНСТВА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, РЕФЛЕКСИИ

И ИГРЫ, КАК ЭФФЕКТИВНОГО СПОСОБА РЕАЛИЗАЦИИ АКТИВНОЙ ЖИЗНЕННОЙ

ПОЗИЦИИ ЛИЧНОСТИ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ. Полагаем также, что для исследования возможностей и путей такой реализации в конкретных социальных условиях уместно ЛИЧНОСТНОЕ СОЦИАЛЬНОЕ ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАНИЕ.

(Алексеев А.Н.. Социальные нормы производственной организации и жизненная позиция личности (из опыта “экспериментальной социологии”) / Проблемы социального познания и управления. Томск: Изд-во Томского университета, 1982, с. 169-170) Все эти соображения были неоднократно повторены и позже, однако впервые их удалось опубликовать в 1982 г., в сборнике, вышедшем под редакцией тогдашнего руководителя. социологической лабораторией Томского университета Л.С. Гурьевой.

Спасибо, Люда!

Июль 2006 – июль 2012 г.

(Алексеев А.Н. Многообразие экспликаций и синонимический ряд “наблюдающего участия”(Опыт текстологического анализа, с тяготением к историко-научному) // Телескоп: Журнал социологических и маркетинговых исследований, 2012, № 6).

+++

ДИСКУССИЯ ЧЕРЕЗ ОКЕАН

(О нарративной идентичности, о жизненном выборе, о натурном эксперименте) Содержание главы Несколько вступительных слов 24.1. Д. ШАЛИН. В ПОИСКАХ НАРРАТИВНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ: К

ДИАЛОГУ АНДРЕЯ АЛЕКСЕЕВА И ДМИТРИЯ ШАЛИНА

24.2. А. АЛЕКСЕЕВ. НА СТЫКЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ И ЭТИЧЕСКИХ

ПРОБЛЕМ (ЧИТАЯ ДМИТРИЯ ШАЛИНА. ПРОДОЛЖЕНИЕ ДИАЛОГА)

24.3. А. АЛЕКСЕЕВ. 30 ЛЕТ «В СТРОЮ» (МОЕ ЧЛЕНСТВО В КПСС) 24.4. Б. ДОКТОРОВ: ДИСКУССИЯ ЧЕРЕЗ океан 24.5. Д. ШАЛИН. ПРОБЛЕМЫ ЭТИКИ НАТУРНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА:

ОТВЕТ АНДРЕЮ АЛЕКСЕЕВУ

24.6. А. АЛЕКСЕЕВ. ЗАЩИТА НАБЛЮДАЮЩЕГО УЧАСТНИКА Вместо эпилога [Данная глава дословно совпадает с текстом композициеи, подготовленной для интернет-журнала Евгения Берковича «Семь искусств». 158 – А. А. Август 2013] Несколько вступительных слов Себя представлять здесь не стану, поскольку читатель имел возможность хотя бы бегло ознакомиться с предыдущими материалами рубрики «Драматическая социология»

интернет-журнала «Семь искусств».

Моего коллегу и оппонента представлю извлечением из одной из нижеследующих статей:

«…Дмитрий Шалин – «русский американец», советский кандидат наук и американский профессор, социолог и культуролог, один из ведущих в мире специалистов в таких областях научной мысли как прагматизм и интеракционизм, автор десятка книг, создатель оригинального исследовательского направления, названного им биокритическая герменевтика.

«Биокритическая герменевтика находит свой предмет на пересечении биографии, культуры и теории. Она изучает эмоционально-соматическую составляющую См. http://7iskusstv.com/index.php.

дискурсивных практик, воплощение знаков в индивидуальном бытии, (рас)согласование слова, дела и аффекта в жизни исторических субъектов, и роли (авто)биографического нарратива в накоплении и передаче опыта культуры» (Шалин Д. Тезисы к концепции биокритической герменевтики).

Д. Шалин, вот уже бОльшую часть жизни (35 лет из 60 с лишним) живущий в США и более охотно изъясняющийся по-английски, чем по-русски, тем не менее идентифицирует себя в качестве ученика И.С. Кона и В.А. Ядова, и с российской культурной средой и научным сообществом его связывает нечто бОльшее, чем деловые контакты и академический интерес. Им реализован ряд проектов, относящихся к интеллектуальной жизни России и ее трансформациям в последние десятилетия. Отнюдь не периферийным профессиональным сюжетом стало для Д. Шалина создание, в рамках возглавляемого им Центра демократической культуры Университета Невады (Лас Вегас), американо-российского интернет-проекта «Международная биографическая инициатива»

(МБИ), содиректором которого (вместе с другим «русским американцем» Борисом Докторовым) он является.

Наш с Дм. Шалиным диспут по достаточно широкому и разнообразному кругу вопросов (от способов критического прочтения автобиографических текстов до путей жизненного самоопределения советской / российской интеллигенции, от включенного наблюдения до наблюдающего участия, от методологических до этических императивов социального познания) развернулся параллельно в Сети (на сайте вышеупомянутого интернет-проекта) и на страницах петербургского социологического журнала «Телескоп».

Стоит отметить, что настоящая дискуссия протекала (по крайней мере, в заключительной своей части) в контексте Форума МБИ «Биографика, социология и история» (2011-2012). Некоторые из нижеприводимых статей имели в качестве предшественников реплики на указанном Форуме.

Пожалуй, дальнейшие предварительные замечания избыточны. Предупредим лишь, что, встретив в наших текстах некоторые не знакомые лица (как правило, это социологи), читатель может рассчитывать, что они, пусть не сразу, высветятся вполне отчетливо.

А. Алексеев. 15.08. 24.1. ДМИТРИЙ ШАЛИН. В ПОИСКАХ НАРРАТИВНОЙ

ИДЕНТИЧНОСТИ: К ДИАЛОГУ АНДРЕЯ АЛЕКСЕЕВА И

ДМИТРИЯ ШАЛИНА

(Опубликовано в: Телескоп: журнал социологических и маркетинговыхз исследований. 2011. № 3 (87), с. 3-23. Здесь приводится в расширенном варианте, представленном на сайте Центра демократической культуры Университета Невады) Эта статья связана с проблемой реконструкции наративной идентичности в авто/биографическом исследовании, с особенностями дискурса эмигранта и человека оставшегося в России, и с этическими аспектами натурного эксперимента как формы социологического познания.

Ключевые слова: биокритика, биокритическая герменевтика, нарративная идентичность, дискурс социолога / эмигранта, дискурс социолога / россиянина.

Вступать или не вступать, подписывать или не подписывать, выходить на площадь или не выходить – к этим моральным дилеммам хорошо знакомым советской интеллигенции времен застоя в середине 70-х добавилась еще одна – уезжать или не уезжать. Далеко не все имели возможность эмигрировать в то время, а те, кто имел, должен был считаться с возрастом, знанием чужого языка, опасностью осесть в отказе.

Решение об отъезде могло негативно сказаться на родственниках и коллегах по работе.

Да и сама готовность оставить родину вызывала не однозначную реакцию в среде интеллигенции.

Вопрос об эмиграции, добровольной и недобровольной, широко обсуждался в западноевропейской классике. Марк Туллий Цицерон неоднократно возвращался к этому сюжету. Затрудняясь выбрать сторону Цезаря или Помпея в гражданской войне, Цицерон уйдет в добровольную ссылку, где в письмах своему другу Аттику сформулирует серию этических дилемм, приобретших статус канонических в римской, византийской и позднеэллинистической античности:

Правильно ли оставаться в стране, когда в ней господствует тирания. Все ли средства хороши в борьбе с тираном, если при этом само существование государства оказывается под вопросом. Что если освободитель сам обернется тираном. Следует ли бороться с тиранией в своей стране с помощью аргументов или военными средствами.

Выполнил ли человек свой гражданский долг, удалившись от дел на чужбине, или он должен пойти на любой риск ради освобождения родины из-под власти тирана...

Обязан ли человек подвергать себя опасности ради своей страны или, заботясь о себе и своих близких, может уклониться от борьбы с властьимущими.[1] Для Цицерона эмиграция оказалась вопросом жизни и смерти. После убийства Цезаря он никак не мог решить, присоединиться ли ему к сенатской партии и продолжить борьбу за республику или уйти в эмиграцию и навсегда оставить политику. В конце концов, он выбрал второй путь и направился в Македонию, но драгоценное время было упущено. Смерть настигла Цицерона 7 декабря 47-го года д.н.э. в пограничном городе, где его убили сыщики Марка Антония. По свидетельству Кассиуса Дио, жена Антония Фульвия затребовала голову Цицерона и истово втыкала заколку из волос в язык оратора как символа ненавистной партии власти свободы слова.[2] Веком позже Плутарх вновь поднимет вопрос об эмиграции, но для литератора времен упадка Эллады и расцвета Римской империи это уже был вопрос скорее риторический. Фукидид, Ксенофон, Филисус – список достопочтенных мужей, закончивших свои дни в изгнании, более чем внушителен, и нет никаких оснований сомневаться в праведности их жизненного пути: “Все эти и многие другие изгнанники не предавались отчаянью, а полагаясь на свои способности, приняли ссылку как знак судьбы, распорядившейся, чтобы о них помнили и после смерти; те же, кто одержал над ними победу и из-за кого они оказались в изгнании, сейчас преданы забвению”.[3] Личный выбор в условиях несвободы – центральная тема моего интервью[4] с сотрудниками Института конкретных социальных исследований (правильное название в ту пору – Институт социологии АН СССР, сотрудниками Ленинградского филиала которого были собеседники Д. Шалина. – А. А.), записанного на пленку 29 июля года в Ленинграде, куда я вернулся из США после 15-ти летнего отсутствия с попутными ветрами перестройки. За пять дней до беседы состоялось партсобрание коллектива, где большинство членов заявило о своем выходе из партии и роспуске первичной ячейки. Разговор начался с этого знаменательного события и затронул эволюцию сознания социологов, переход от морального противостояния к политическому, мотивы выхода из КПСС и желания ряда партийцев повременить с решением. Далее беседа перекинулась на события 75-го года, решение трех сотрудников ИКСИ (расшифровка аббревиатуры: Институт конкретных социальных исследований. В 1975 году он уже назывался: Институт социологических исследований АН СССР. – А. А.) эмигрировать из Советского Союза и негативным последствиям этого решения для их коллег. Алексеев предложил озвучить несколько документов из своего архива, включая копию докладной записки в горком КПСС о реакции института на события той поры. После обсуждения документов беседа перешла на мотивы, побудившие Шалина и его коллег искать убежища за рубежом.

Свои комментарии к этому интервью я хочу связать с проблемой реконструкции нарративной идентичности в авто/биографическом исследовании, с особенностями дискурса эмигранта и человека оставшегося в России, а также с этическими аспектами натурного эксперимента как формы социологического познания.

(Полный текст упомянутого интервью от 29.07.1990 см. выше: Из неопубликованных глав. Том 2/2, раздел 19.4. – А. А.) Реконструируя прошлое, историк опирается на возможно более широкий круг источников – официальные документы, письма и дневники современников, мемуарные свидетельства участников событий, записанные по истечении времени. У каждого источника есть своя сверхзадача и, следовательно, тенденция представлять события в определенном свете. Именно в этом ключе следует понимать замечание Тынянова: где кончается документ, там начинается работа интерпретатора. Пример тому справка в горком КПСС о профсоюзном собрании сектора социальных проблем личности и социалистического образа жизни от 26 июня 1975 года.

“Главная задача этого документа была – защитить Ядова” (В.А. Ядов – в ту пору зав. сектором Института социологических исследований, а с апреля 1975 г. – сотрудник Института социально-экономических проблем АН СССР. – А. А.), подчеркивает Андрей Алексеев, составитель докладной записки. - Что касается отъехавших, то они по тем понятиям для нас были уже покойники. Спасать надо (Здесь и далее Д. Ш. использует материалы, представленные им в записи интервью с петербургскими социологами в июле 1990 г.: «По мере созревания нравственная конфронтация становится политической». См. выше: раздел 19.4. – А.

А. Август 2013) С этой задачей связаны некоторые неточности указанной записки. Так Буторин не мог “выбыть из комсомола по возрасту незадолго до обсуждаемого события”, как говорится в докладной, поскольку он родился в 1948-ом году, и в 1975-ом у него было три года до выхода из комсомола по возрасту. Беляева уволили из института в связи с его женитьбой на иностранке, а не в связи с подачей заявления на эмиграцию, что произошло почти год после бракосочетания. Неверно и то, что Шалин был “немедленно отчислен из института” после подачи заявления на выезд (я уволился добровольно за полтора месяца до подачи заявления). Сомнительные сведения встречаются в других сегментах интервью. Отъезд Беляева не мог повлиять на поведение Буторина и восприятие его коллегами, поскольку Буторин выехал из СССР в ноябре 1974, за полтора года до Беляева. В интервью упоминается прогул Павла Буторина и письмо из вытрезвителя по поводу его скандального поведения, что, согласно воспоминаниям Леонида Кесельмана, послужило формальным поводом к его увольнению. Павел человек не пьющий, с вытрезвителями дел он не имел, хотя за ним была установлена слежка КГБ. Вопрос о том, уволился ли Буторин по собственному желанию, попал ли он под сокращение штатов или был выдворен за какой-то проступок остался открытым в интервью.

А вот как обстояли дела по версии Буторина-Беляева. Павел работал на полной ставке в ИКСИ. В феврале 1974-го он женился на еврейской девушке, после чего его вызвал к себе Ядов и потребовал, чтобы Павел уволился. Причиной тому, как дал понять Ядов, было давление на администрацию института со стороны КГБ, требовавшего увольнения сотрудника заподозренного в желании эмигрировать. Павел отказался увольняться, после чего была сделана попытка исключить его из профсоюзной организации. Местный профсоюз не нашел причин для исключения, после чего администрация ИКСИ потребовала провести аттестацию данного сотрудника. Павлу было предложено сдать экзамен, который, согласно дирекции, он провалил. В апреле-мае 1974-го Павел был уволен из ИКСИ по причине несоответствия должности. Приглашение из Израиля его семья получила в июне 1974.

Исключали Павла из комсомола в Василеостровском райкоме, куда он пришел получать характеристику. В ноябре 1974-го Павел вместе с семьей покинул страну.

Я не уверен, что все в этой версии соответствует действительности и что она исчерпывает нюансы дела, но ее следует принять во внимание. Описываемая история подтверждает, как трудно восстанавливать ход событий и как легко могут искажаться факты по ходу изложения. Причем, искажения в данном случае были по большей части непреднамеренными, во всяком случае, в том, что касалось составителя записки, которому многие факты этой истории были неизвестны. Их можно понять, учитывая задачу докладной записки – вывести из-под удара зав. сектором Ядова и отрапортовать о реакции на идеологическую несостоятельность отдельных сотрудников института.

Однако, искажения такого рода нужно корректировать, особенно когда речь идет о личной ответственности участников события.

По ходу интервью Андрей замечает, что для него “нравственное неприятие тех, кто уезжал в ту пору, связано с положением, в которое они ставили тех, кто остается. В некотором смысле поступок Буторина, который уволился раньше, был для меня нравственно вполне оправдан, в отличие от твоего отъезда”. Суждение Андрея задело меня за живое, и я поспешил возразить: “Это неправда. Я сначала уволился, сказал Ядову за несколько месяцев, что происходит, что я увольняюсь именно для того, чтобы как-то смягчить последствия”. В ответ на вопрос, что побудило меня к эмиграции, я пустился в рассуждения по поводу возможных мотивов: “Были люди, для которых это была политическая акция. Кто-то был в безвыходном положении. Были люди, для кого это была экономическая акция. Большинство, наверное, сочетали разные вещи – от неясности с карьерой до желания вывезти отсюда детей как можно скорее, до ощущения, что они задыхаются. Для меня субъективно – и я понимаю, что интеллигенты, они горазды находить аргументацию или рационализацию, – но у меня было такое чувство, что я лучше буду мыть стекла в Колумбийском университете, чем работать профессором в Ленинградском, настолько стало тошнить в какой-то момент...

Маятник русской истории постоянно движется от, не знаю, Ивана Грозного к [?], от Николая Первого к Александру Второму, от Ленина к Сталину, от Сталина к [Хрущеву, и нет тому конца]. И думал: “Сейчас или никогда, надежды никакой нет, надо собираться, я не должен упустить этот момент””.

Пассаж этот пример ретроспективной реконструкции идентичности, продиктованной желанием объяснить себя себе и другим. Узловая парабола – лучше мыть полы в Колумбийском университете, чем профессорствовать в Ленинградском – указывает на стремление к свободе как смыслообразующем начале в моем решении покинуть страну. Так я мотивировал свое решение в 1975 году, но можно ли положиться на такое объяснение? Действительно, оно позволяет понять ход моих мыслей в то время, но его можно посчитать и рационализацией, желанием выставить себя в лучшем свете. Помимо политических здесь могли быть и другие мотивы – экономические, творческие, семейные. Развести объективные причины и субъективные мотивы такого рода решений сложно. Поступки, предшествующие решению эмигрировать, могут прояснить существо дела, как и послеотъздное поведение человека, но выяснение относительного веса факторов-мотивировок в случае отдельного человека дело бесперспективное. Важнее здесь проанализировать структуру мотивировок в дискурсе эмигрантов, покинувших Советский Союз в годы застоя и сравнить ее с авторефлексией оставшихся в России ученых.

На сайте “Международная биографическая инициатива” есть несколько интервью с социологами-эмигрантами, предлагающими более или менее развернутую мотивацию своего решения расстаться с родиной. Особенно интересны в этом отношении беседы с Владимиром Шляпентохом, Эдуардом Беляевым, и Борисом Докторовым, а также интервью с недавно скончавшимся Борисом Рабботом.[5] Желание уехать социологи объясняют по-разному. В них есть как сугубо личные, так и более общие мотивы, как правило, связанные с политикой.

“Главная причина – за два года до нас туда уехал Саша, наш единственный сын. Скажу так: мы не уезжали из страны, мы ехали к Сане. Мне хотелось жить близко от него, и я не допускал, что типично для Америки, поиска работы в других штатах”.

Это свидетельство Бориса Докторова, уехавшего из России в постсоветское время (Борис эмигрировал в 1994). Отсутствие политической составляющей в его автобиографическом экскурсе можно объяснить датой отъезда.

Неприятие советской системы было решающим фактором для Владимира Шляпентоха:

“Четыре причины определяли мое желание покинуть страну: 1) невозможность самореализации, 2) невозможность увидеть мир, 3) отсутствие перспектив для моих детей и 4) вечный страх (перед) КГБ. Непосредственным толчком для принятия позорно откладываемого решения был вступительный экзамен моей дочери в МГУ, циничность которого была уже невыносима”.

Претензии к режиму копились годами, прозрение пришло не сразу.

“Конечно, я шестидесятник, хотя никаких иллюзий насчет советской системы у меня не было и после 20 съезда, который я встретил с восторгом, я твердо исходил из того, что тот социализм, который существует в СССР, есть “истинный” и другим по сути он быть не может, хотя и надеялся в 60-е годы на его смягчение”.

В интервью Володи вырисовывается эволюция сознания лояльного советского гражданина, который под влиянием хрущевской “оттепели” и 20-го съезда КПСС превращается в инакомыслящего интеллигента, чьи столкновения с антисемитизмом, партийным произволом, и репрессиями после чехословацких событий приводят его к решению эмигрировать.

Ключевым моментом в прозрении Эдика Беляева становится смерть Сталина.

“Для меня это был большой момент в моем интеллектуальном развитии. Я увидел, что начинаются перемены в Советском Союзе. Меня очень удивило, и я пытался понять, как это возможно, что Берия оказался врагом народа и его уничтожили. Я уже не верил в это время прессе, пытался понять, почему и зачем. Так что сомнения начались для меня задолго до 20-го съезда, со смерти Сталина. Отвечая прямо на твой вопрос (сомнения насчет коммунизма), я думаю, что это началось на последних курсах университета, и это связано с 20-м съездом, Венгерским восстанием, и тому подобными вещами”.[6] Женитьба в 1973-ем году на француженке открыла Беляеву путь к эмиграции, но как подчеркивает Эдик, его брак не был фиктивным. Решение эмигрировать пришло позже, и брак, стоивший ему работы, ни в коей степени не гарантировал успеха в этом вопросе. Беляев уехал из России в феврале 1976-го после изнурительной борьбы за право воссоединиться с женой в Париже.

Прозрение по поводу советской системы наступило у Бориса Раббота задолго до “оттепели”, но мысли об эмиграции появились значительно позже, с началом интенсивных контактов с западными учеными.

“Это было для меня тяжело психологически. Я раньше других понял, что такое Советская власть. Большинство моих товарищей, знакомых, которые стали либералами, пришли к этому выводу после ХХ-го съезда. У меня сложилось отношение к Советской власти значительно раньше, и это сделало жизнь невыносимой. Как внутренний эмигрант, я все время жил в закрытой стойке. Я понимал, что говорить ни с кем нельзя: слишком много стукачей. В компаниях, в товарищеских отношениях это было невыносимо”.

В конце 40-х Борис был избит сотрудниками КГБ за отказ сотрудничать с органами, что, однако, не помешало его карьере. Он защищает диссертацию, редактирует журнал “Наука и Религия”, становится помощником А.М. Румянцева (академик Румянцев (1905-1993), в 1964-65 гг. – главный редактор газеты «Правда», в 1968-72 гг. директор Института конкретных социальных исследований АН СССР. – А. А.), и возглавляет сектор экспериментальных ситуаций в ИКСИ. Раббот упоминает растущий антисемитизм как один из факторов разочарования в системе:

“Я понимал, что черносотенцы в этой стране неистребимы. Я устал от еврейского вопроса, просто устал. Рожа у меня не похожа на еврея, но по паспорту я Отставка Румянцева и чистка в институте усиливали желание податься в чужие края. После закрытия его сектора и уничтожения только что опубликованной книги, это решение становится вполне осознанным.

“После критики Ягодкина на партийном собрании, где обсуждали “Лекции” Левады, мою книгу и еще, по-моему, книгу Капелюша, было принято решение избавиться от моей книги, изъять ее из библиотеки. За что? За то, что я называл ведущих социологов Америки (Парсонса, Мертона и других) коллегами. “Как говорит мой коллега”, – писал я, и это больше всего возмутило Ягодкина. Постановили сдать книгу в утильсырье, но потом решили сжечь ее во дворе дома на костре. Меня об этом предупредили ребята. Было много свидетелей. Я туда не пошел, но попросил взять для меня несколько экземпляров. Это был последний мощный удар”.

Были и более личные, семейные обстоятельства, побуждавшие к отъезду, в частности знакомство с американкой, приехавшей в Союз по научному обмену. В vарте 1976 года, после полутора лет в отказе, Борис получает разрешение на выезд.

Как мы видим, в дискурсе эмигранта эпохи Брежнева преобладают политические мотивы и реминисценции. Среди наиболее важных исторических событий, в ходе которых у интеллектуала открывались глаза на ущербность системы, упоминаются 20-й съезд, хрущевская “оттепель”, расширение контактов с Западом, вторжение в Чехословакию, свертывании либеральных реформ, разгром Института конкретных социальных исследований. Менее универсальны такие причины недовольства системой как давление КГБ, антисемитизм, невозможность поездок заграницу, но и они указывают на системные факторы, предрасполагающие к эмиграции. Есть и частные обстоятельства (трудности с работой, разлад в семье, роман с иностранцем), которые могут сыграть роль последней капли или ускорить эмиграцию. Конечно, сомнения насчет советской системы еще не означали намерения покинуть страну. Решение это вряд ли могло возникнуть до тех пор, пока Брежнев не приоткрыл дверь легальной эмиграции в надежде улучшить дипломатические и экономические отношения с Америкой. В этом смысле можно рассматривать поправку Джексона-Ваника, принятую Конгрессом США в 1974 году и связавшую торговлю между двумя странами со свободой эмиграции, как causa proxima эмиграционного движения. Следует также помнить, что мы здесь имеем дело с ретроспективными реконструкциями, которые Альфред Шюц связывал с “because-motives” и противопоставлял проспективным объяснениям и “in-order-to-motives”. Это соображение нужно иметь в виду, когда мы сопоставляем автобиографический нарратив эмигранта с отчетом иммигранта о своих победах и поражениях на чужбине, которые в свою очередь могут оправдывать или ставить под вопрос решение об эмиграции.

В материалах МБИ (сайт «Международная биографическая инициатива». – А.

А.) есть много критики в адрес страны, где иммигрант нашел прибежище, в частности много нелестных сравнений между академическим миром США и России. Эдик Беляев:

“Потом меня очень разочаровали мои деловые контакты с другими американскими социологами. И на конференциях, и в личных контактах... они меня тоже осыпали презрением: “Американская социология – это да! а ваша...” И что было характерно для них всех, они презирали практический подход советской социологии, который я поддерживал, что было, в общем-то, удивительно... А Славянская кафедра от меня отказалась, хотя там была возможность закрепиться на полной ставке”.

Есть и разочарования в американском образе жизни:

“[М]еня настолько возмущает violence в этой стране, и коррупция в этой стране, что мне хочется уехать отсюда... коррупция в медицине, бизнесе, политике... Ну, слушай, Буш практически развалил страну, как развалил страну Горбачев. Это почти одно и тоже. Хотя слава богу, что Горбачев развалил Советский Союз”. На вопрос, что привлекает в американской культуре, Беляев ответил так: “То, что меня оставляют в покое, никто мне не мешает делать то, что я хочу, читать то, что я хочу, жить, как я хочу. В этом, конечно, есть свои недостатки. По моему характеру, Дима, я ведь очень замкнутый человек, полагающийся на себя. По моему характеру это очень хорошо. И еще мне интересно то, что это страна самонастраивающаяся гигантская динамическая система. Я делаю упор на слове самонастраивающаяся. Это действительно делает страну великой. Мне это очень интересно в интеллектуальном плане”.

А вот ответ на вопрос, стоило ли уезжать из Советского Союза:

“О да. Я так ненавижу эту страну [смеется]... омерзительная страна. Боже мой, омерзительная страна, и я передаю мое чувство мерзости студентам... Но, видишь ли, Дима, я подхожу к этому честно в том смысле, что я даю им факты. Я не даю волю своим эмоциям в преподавании. Я не занимаюсь пропагандой. Я не даю им теории, я даю им факты “за” и “против”, я даю им российские аргументы, с которыми я часто согласен, и аргументы, с которыми я не согласен. Я заставляю их думать”.

Владимир Шляпентох не слишком высокого мнения о советской социологии, в особенности в ее теоретической части:

“Я утверждаю, что все лучшие советские социологи, там, где они не придумывали концепции, ныне абсолютно забытые, были в теории (с методами дело сложнее, и я поясню) вплоть до 1991 чистые ученики Запада”.

Но и западной социологии от него достается:

“Впрочем, я бы тогда испытывал меньше угрызений совести, если бы знал, что американская социология в 1980-1990-ые годы перещеголяет нашу советскую социологию по давлению господствующей идеологии во много раз...

Политкорректность идеологизировала социологическое образование не меньше, если не больше чем советская пропаганда после Сталина. С релятивизацией социальной науки исчезла потребность в серьезной методологии. Достаточно сказать, что на моей кафедре методы опроса не являются обязательной дисциплиной для аспирантов.

Доклады многих аспирантов (они должны во время аспирантуры подготовить не менее двух публичных докладов) равно, как и их диссертации, носят жалкий характер.

Аспиранты заменяют научный уровень идеологическим рвением. Большинство тем типа по истории партии в СССР. Критиковать аспирантские работы нельзя, ибо критика будет истолковываться как протест против их замечательных тем. Снижение общей требовательности приводит к тому, что все получают высшие оценки, а семинары аспирантов превращаются в болтовню мало подготовленных молодых людей при том, что профессор по сути ничего не делает, всех хвалит и сам по сути не рассуждает о предмете. Таковы мои впечатления, базирующиеся на опыте моей кафедры среднего университета”.

В дискурсе иммигранта-ученого обычно упоминаются профессиональные достижения в новом академическом мире, и интервью Шляпентоха тому пример:

“Конечно, примерно пять лет ушло на то, чтобы убедить научное сообщество в том, что я могу претендовать на равенство с кем угодно. Моя борьба за признание в Америке началось буквально в первые месяцы моего появления на этом континенте в июле 1979. Постоянный контракт с правительством обеспечил мне довольно-таки приятную жизнь и не потому, что я мог получать “летние деньги” (дополнительную двухмесячную зарплату), а потому, что я мог иметь двух помощников (один из них для редактирования моих текстов), мог покупать в неограниченном количестве книги и фильмы, выписывать любое количество журналов и газет, совершать путешествия куда угодно и приглашать моих друзей из России. И, наверное, самое важное, что является предметом зависти и моих коллег, и моих двух детей (оба профессора): я могу “выкупать” лекционные курсы и иметь минимальную академическую нагрузку – Борису Докторову понадобилось время, чтобы найти себя в иммиграции и вернуться в лоно социологии.

“Когда я приехал, мне было 53 года: не юноша, но для американской пенсии – слишком молод; я и сейчас до нее еще не дорос. Мы узнали все прелести начала эмигрантской жизни: полное непонимание окружающего мира, безденежье, фудстемпы (квазиденьги для покупки продуктов), отсутствие работы и ее поиски. В какой-то момент я работал там, где белого физически и психически здорового американца практически не увидишь... Специальная служба начала помогать мне в поиске работы;

я согласился на любую, лишь бы сразу (обычно надо ждать полгода) предоставили медицинскую страховку Люсе и мне. Вскоре я приступил к работе секьюрити в трех минутах ходьбы от дома; сначала по ночам, потом – приобретя опыт – по субботам и воскресеньям”.

Борис рассказывает о чувстве изоляции, сложностях с работой в академическом мире, роли интернета в контактах с американскими учеными, и, наконец, о возобновлении связей с коллегами из России и возвращении в социологию.

“Самая большая трудность в работе – это отшельничество, отсутствие возможности для постоянного нормального общения с коллегами... После возвращения в социологию я постоянно много публиковался, но особенно продуктивным оказался 2005 год. В июне при поддержке Фонда “Общественное мнение” вышла 10-листовая книга “Первопроходцы мира мнений”, а в декабре была закончена работа над 500страничной рукописью “Отцов-основателей”. Здесь неоценимую помощь оказал Франц Эдмундович Шереги, еще в самом начале моих историко-науковедческих поисков подружески сказавший мне: “Пиши книгу, я ее издам”... Прошло более десяти лет после моего отъезда, но я считаю себя российским социологом, живущим в Америке.

Конечно, моя судьба – нелегка, непроста; но ведь каждый скажет: жизнь прожить – не поле перейти. Мои профессиональные пристрастия и добрые отношения с людьми, с которыми я работал десятилетиями, общий оптимизм помогли мне выстоять и, надеюсь, уже в последние годы сказать что-то новое в науке”.

Интересно было бы опросить российских интеллектуалов брежневской поры на тему эмиграции и сравнить их позицию с мотивировкой социологов эмигрантов.

Любопытно, что как бы ни сложилась судьба эмигранта в Америке, никто из социологов, представленных в информационной базе МБИ [7] не сожалеет о своем решении покинуть страну. Но и их коллеги, навсегда связавшие свою судьбу с Россией, не считают свое решение ошибочным. Выбор был сознательным для тех и для других.

На мой вопрос был ли момент, когда появились мысли об эмиграции, Юрий Левада отвечает: “У меня не было, ни разу”[8]. С ним соглашается Лена Петренко. У Галины Старовойтовой не было практической возможности эмигрировать (ее отец работал в оборонной промышленности), но было четкое сознание выбора:

“Либо вот такой путь, то есть полностью аутсайдер, наблюдатель и созерцатель, что не в моей натуре, признаться. Либо эмиграция. Было два пути. На самом деле, тогда я ясно осознавала [выбор] – вступление в партию или эмиграция – для людей моего типа, потому что просто созерцателем в 30 лет я не могла быть”[9]. “И в “гетто” жить можно”, замечает Алексеев. “А кому становилось уж совсем невмоготу – эмигрировали, кто за рубеж, а кто в кочегарку” [10].

Игорь Кон рассматривал возможность остаться на Западе, но, в конечном счете, решил вернуться на родину, мотивируя свое решение следующим образом:

“Первый раз у меня была возможность остаться в 65-м году, [когда] я был три дня или два дня в Голландии. Можно было остаться, попросить убежища. Но такие мысли оставались абстрактными. Я думал, что подведу товарищей, есть начатая работа. Была надежда, что все-таки что-то образуется. Потом этих надежд уже не возникало... Один только раз я серьезно об этом думал – даже предупредил маму...

Мама знала, и мой друг знал. Потом он страшно обрадовался, когда я вернулся. Но всегда сдерживало [сознание того], что я при деле, что делаю что-то важное. А что я буду делать [на Западе]? Ну, будет у меня другая кормежка, будут лучшие условия, но сомнения, зачем мне это нужно и что я от этого приобрету, были всегда. К материальным благам я был равнодушен, меня больше интересовала моя работа.

Невыносимо стало в начале 80-х” [11].

В бионарративе социологов оставшихся в России особая роль отводится членству в коммунистической партии. Согласно Андрею Здравомыслову, “продвигаться в нашей области без партбилета было практически невозможно”.[12] “В наше время быть обществоведом практически – на 99% – означало быть членом партии. Речь не шла о большой карьере, а просто о возможности заниматься гуманитарной профессией”, сообщает Алла Назимова [13].

Хотелось бы уточнить эту цифру. Перечитывая интервью в архиве МБИ, я обнаружил немалое количество известных социологов, которых эта чаша миновала – Галина Старовойтова, Леонид Гордон, Галина Саганенко, Александр Гофман, Олег Божков, Сергей Чесноков, Леонид Ионин, Алексей Левинсон, Георгий Щедровицкий...

Не все беспартийные социологи сознательно выбрали эту стезю:

“В партию меня не принимали и до конца этой самой партии так и не приняли, хотя я несколько раз подавал заявление. Очевидно, у тех, кто его рассматривал, было безошибочное классовое чутье, - объясняет Леонид Ионин. - Мне говорили, что, не будучи членом партии, мне не защитить докторской, не получить профессорского звания, не поехать заграницу и т. д. Я решил, что надо вступать и подал заявление.

Несколько месяцев или даже лет секретарь партбюро Института социологии с косящими от постоянного вранья глазами (как секретарь в журнале, у Булгакова) говорил мне, что “нет анкеты”, тогда как я видел, что в институте принимают в партию кого попало. Я и бросил ходить к нему. И обе диссертации защитил, и за границу Решение не вступать в КПСС могло быть сознательным шагом, вызванным желанием сохранить чувство собственного достоинства и относительную независимость. Вспоминает Галина Саганенко:

“Вот мы беспартийные с Божковым, к примеру, нас уже прихватить на эти крючки, на которые прихватывали этих партийных [сложнее]. У них же был колоссальный крючок – членство в партии. Там уже начинают мордовать, это монстр такой создан – членство в партии... Без этого, с одной стороны, никуда не пропускают, а с другой стороны, это такой крючок сумасшедший. Но вот когда нечего терять, то проще... могу привести пример, правда, не очень скромно приводить собственный пример. Я опубликовала две книги, и ни в одной книге – ни в первом абзаце, ни во введении – не сослалась ни на один съезд, не сослалась ни на одного Ленина. Это была ритуальная игра, которую на всякий случай все делали. Оказывается, не очень-то это требовалось”. [15] У тех, кто вступил в партию, нет единого мнения об этом решении. Юрий Левада:

“Я не стеснялся того, что я занимал там партийную должность, потому что это немножко связывало руки таким людям, как Осипов, и немножко помогало что-то делать. И я тогда мог бы чуть-чуть похвастаться, хотя и ничего особенного, что ни в какие трудные времена у нас не только не уволили ни одного подписанта и ни одного еврея, а наоборот, изо всех сил брали на работу” [16].

Однозначную позицию по вопросу о членстве в коммунистической партии занимает Виктор Шейнис:

“Я вступил в партию в 63-м году. Тогда у меня не было особых иллюзий относительно этой партии... Я считал, и думаю, что, в общем, это подтвердилось, что, только будучи в партии, я могу реализовать себя в той сфере, в которой я хотел себя реализовать. В отличие от некоторых других моих коллег, у меня не было возможности заниматься гуманитарией, не вступив в партию, после того как меня исключили из комсомола и отправили на Кировский завод... Я так считал, и я считаю, что был прав.

Потому что в рамках партийных структур заданы были те импульсы, которые привели к перестройке... Поэтому я не жалею, что я тогда вступил в партию” [17].

Были, конечно, и те, кто вступал в партию по принципиальным соображениям и кто с болью расставался с иллюзиями по поводу ее созидательной роли:

“Партия была “моей” очень давно, где-то в пятидесятые годы. Теперь же я ненавидел пышущих здоровьем, лощеных и надменных молодых людей, занявших кресла в райкомах. Ненавидел обитателей кабинетов на Старой площади, которые на вопросы и просьбы увольняемых отвечали заученной фразой: “Здесь не биржа труда”.

Тем более ненавидел работников КГБ, строивших собственную карьеру буквально на чужих костях” [18].

Это из воспоминаний Вадима Ольшанского, а вот Владимир Ядов никогда не изменял своим партийным принципам, или точнее социал-демократическим убеждениям:

“Я совершенно искренне относился к идее справедливого социалистического общества, и сегодня убежден в том, что социал-демократическая программа намного предпочтительнее жесткому либерализму... После 28 съезда, когда многие члены партии публично рвали свои партбилеты, я, будучи директором Института социологии:

(а) распорядился отдать комнату партбюро Института какому-то подразделению (след от таблички “партбюро” еще долго оставался незакрашенным), (b) распорядился убрать в подвал бюст Ленина с площадки второго этажа и (с) собрал членов партии, которые были готовы придти на собрание... Свой партбилет после смерти отца я положил в обложку его билета с надписью ВКП(б) и храню до сих пор” [19].

Типичнее иная траектория – постсталинские реформы приводят человека в партию, со временем энтузиазм сменяется разочарованием, часто сопровождающимся чувством стыда, с последующим выходом на скрытые формы сопротивления. Яков Гилинский:

“Я вступил в КПСС в марте 1962 г. в г. Тихвине. Для того было два повода:

идеологический: “оттепель” Хрущева, Сталин и его злодеяния разоблачены, и партии нужны честные, молодые, энергичные люди! И таких молодых идиотов тогда было немало… и прагматический: я собирался перейти из адвокатуры в прокуратуру, замом прокурора Тихвинского района, для этого членство было нелишне… Свой идиотизм я осознал с наступлением “застоя”, но выходить из партии было уже смерти подобно. А я, увы, не герой. Вышел я из КПСС в июне 1990 г., еще до ГКЧП, а после него был замом А.Ю. Сунгурова – председателя комиссии по расследованию преступной деятельности КПСС и брал Смольный”.[20] У Геннадия Батыгина реакция на политическое прозрение не столь острая.

Геннадий признает практическую пользу членства в партии, ее роли в продвижении по службе, но видит он и теневую сторону партийной работы:

“С первых же месяцев пребывания в комсомоле, с четырнадцати лет, я был активистом. Нравилось руководить, точнее, создавать руководящие тексты, письменные и устные. В девятом и десятом классах был секретарем комитета комсомола школы. Жалею ли я об этом? Скорее нет... Хотя когда я вступил в партию, мне, конечно, приходилось делать вещи, связанные со снижением самооценки.

Например, быть членом бюро Севастопольского райкома комсомола, председателем Совета молодых ученых района, председателем Совета молодых ученых нашего института. Став номенклатурным работником, я почувствовал свою относительную независимость. Но это была независимость внутри данного политического института. Я отчетливо понимал, что путь диссидента, или сопротивления, бессмысленной драки с режимом – тоже неприемлемая вещь” [21].

В последние годы жизни Геннадий чурался политики, советовал молодым коллегам сторониться партийной ангажированности и полностью посвятить себя науке.

По работам Бориса Фирсова, Андрея Алексеева, и их коллег можно проследить эволюцию правоверного коммуниста во внутренне свободного, а со временем и политически независимого, человека. Пример Фирсова заслуживает особого внимания, поскольку дает понять, как важно было присутствие партийцев такого рода, сколько добрых дел, будь-то создание дискуссионных клубов молодежи, постановка нонконформистских спектаклей, или либерализация телевизионной политики партии, не могло бы свершиться без людей, наделенных властью, порядочностью и доброй волей. Но когда на смену хрущевской “оттепели” приходит брежневский застой, работа либерального функционера теряет смыл, и Фирсов уходит в академическую сферу, резко меняя партийную карьеру на исследовательскую работу. В это же время углубляются его сомнения по поводу советского режима и возникают вопросы о личной ответственности за государственную политику:

“В отличие от А. Яковлева, я долго не трогал конструкцию моего “коммунистического домика”, [хотя] признаюсь, мое положение в партии (я стал первым секретарем Дзержинского районного комитета КПСС Ленинграда в возрасте 30 лет) обязывало меня размышлять о сути моей деятельности в качестве функционера партии достаточно высокого уровня. Каким целям я служу – безраздельному властвованию над людьми или пробуждению гуманистического и демократического начала в людях, коммунистических и беспартийных, с которыми меня связывала моя ответственная, подчеркну это, политическая деятельность? Над этим вопросом коммунист (не сталинист) Фирсов долгое время не задумывался” [22].

Понадобились годы, для того чтобы Фирсов нашел ответ на этот вопрос, свел счеты со своей совестью и компартией и смог “написать версию своего отречения от нее в утро первого дня августовского путча 1991 года”. [23] Еще более драматичным был путь к духовному и политическому раскрепощению Андрея Алексеева:

“Я вступал в партию не слишком рано, но и не слишком поздно – в 27 лет.

Работал тогда в газете “Смена”. XX съезд состоялся пять лет назад. До вторжения в Чехословакию оставалось еще семь лет. Сверстникам, с которыми учился в школе или в вузе, говорил: чем больше в партии будет порядочных людей, тем скорее преодолеем “наследие культа личности”... По идее, на рубеже 60-х – 70-х можно было бы, по совокупности “еретических” мыслей (пусть еще смутных...), из партии и выйти.

Но тут уже срабатывал инстинкт самосохранения. “Ломать себе жизнь” вовсе не хотелось... Да и зачем, когда состоя в партии, можно самореализоваться полнее, “принести больше пользы” и т. п.? Вот уже и не наивность, а механизм “двоемыслия”...

Здесь замечу, что “разочарование” в марксизме, или его развенчание, как “всесильного, потому что верного” мироучения, было последним в цепи моих мировоззренческих разочарований от 50-х к 80-м годам: сначала – Сталин, потом – советский социализм, потом – социализм вообще и, пожалуй, одновременно, Ленин, и, наконец, – Маркс. Моей, пожалуй, индивидуальной особенностью, по сравнению с многими ровесниками, было относительно замедленное движение по ступенькам и относительно позднее восхождение на вершину этой “лестницы прозрения” [24].

Вначале 80-х Андрей ушел из института (Институт социально-экономических проблем АН СССР. – А. А.) и устроился работать на завод, где его за правдоискательство выгоняют из партии. С началом перестройки он добивается восстановления с сохранением партийного стажа, но вскоре решает окончательно порвать с КПСС. На мой вопрос, заданный летом 1990 года, когда он окончательно освободился от коммунистических иллюзий, Андрей ответил:

“Если рассуждать не об ощущениях а, о поступках, то считайте, что позавчера.

[До этого] не хватало не просто способностей, а именно силы духа, мужества додумать до конца и перейти от нравственного противостояния к политическому” [25].

*** Советский ученый, подававший прошение о выезде, шел на разрыв с системой с полным сознанием необратимости этого шага и тем самым предпринимал политическую акцию. Взамен на привычный статус податель прошения получал стигму, spoiled identity [26] и эта протухшая идентичность становилась неотъемлемой частью общественной персоны аппликанта. С годами стигма эмигранта трансформировалась, превращаясь в знак отличия, становясь предметом гордости или даже зависти других, если, конечно, эмигрант не возвращался на родину как блудный сын. Порвавший с порочной системой человек мог не вызывать особого уважения, но он не заслуживал и осуждения порядочных людей. Неудивительно поэтому, что в дискурсе эмигранта мы не находим явно выраженного желания доказывать правильность своего решения, стремления защитить свои человеческие ценности.

Другое дело, когда человек остался в системе, был ее неотъемлемой частью, и не только выжил, но и преуспел в советские годы. Неэмигранты острее испытывают потребность увязать свое коммунистическое прошлое с постсоветским бытием, реконструировать нарративную идентичность с минимальными когнитивным диссонансом и потерей самоуважения. Стратегическую роль в этом случае играет подбор эпизодов, свидетельствующих о готовности противостоять несуразностям советской системы. Здесь же встает вопрос о “репрезентативности выборки событий, вошедших в бионарратив”, возможности “систематических ошибок, связанных с недоучтенными (undersampled) и сверх-представленными (oversampled) событиями/свидетельствами”, “жизненном векторе и мере идентичности человека” [27].

Эпизодическая структура авто/биографического повествования основанного на анекдотической (? – А. А.) выборке исключительно важна для понимания принципов конструирования нарративной идентичности. Здесь прослеживаются различные стратегии, нередко соседствующие в одном и том же нарративе. Одна из таких стратегий упирает на последовательность и трансисторическую целостность личности, другая акцентирует кумулятивное развитие и плавную эволюцию субъекта, третья подчеркивает ситуативную неопределенность и противоречивость экзистенции исторического лица.

Пересмотрите автобиографические заметки Геннадия Осипова, и вы найдете в них множество свидетельств того, что это был врожденный нонконформист и убежденный противник коммунистической системы, пострадавший от репрессий за свою независимость и строптивое поведение. Социолог, некогда уверявший читателей, что “Марксистско-ленинское учение является единственной подлинно гуманистической научной теорией общества”, что “партийность марксистсколенинской социологии есть одновременно и залог ее научности”, что “огромное значение для развития марксистско-ленинской социологии имели решения съездов КПСС по важнейшим социальным и социально-экономическим проблемам социалистического и коммунистического строительства в СССР” [28] в постсоветское время гневно осуждает “предательство национальных интересов руководством КПСС” и “тоталитарный государственный режим и всевластие партократической коммунистической элиты”[29]. Осипов приводит несколько примеров гонений на него – разнос по поводу публикации книги о математических методах в социологии, попытки перевести Советскую социологическую ассоциацию на хозрасчет, недовольство его связями с иностранными социологами.

“Искали любой повод, создавали комиссии, “копали”, где могли... Не нашли чтото такое в самом институте – придрались к тому, что ассоциация осуществляет финансовые хоздоговорные работы. Федосеев сразу за это ухватился, дело – в суд, до того на Президиуме Академии наук стали рассматривать. Хотели исключить меня из партии, запретить заниматься научной деятельностью, сняли, как говорится, со всех должностей” [30].

На заседании Всероссийского социологического конгресса ее организатор и основной докладчик выделил “дело Левады” и “дело Осипова” как два ключевых эпизода в истории отечественной социологии, чье знамя Осипов нес с высоко поднятой головой на протяжении всей свой жизни [31] Дело не в том, что Осипова не преследовали (по словам Кона, Руткевич действительно “вытирал об него ноги”[32] ), а в том, что биовыборку, на которой Осипов основывает свою автобиографию, нельзя признать репрезентативной, если учесть, как он верой и правдой служил советской власти и как менялась его позиция с каждым извивом генеральной линии партии, будь то КПСС или Единая Россия.

Андрей Здравомыслов человек другой закваски. Для него процесс познания был самоценностью, а не ширмой номенклатурных притязаний. Он помог с трудоустройством Докторову и Божкову в трудное для них время и нашел переводческую работу опальному Асееву, когда мало кто осмеливался иметь с ним дело. Тем не менее, эпизоды, отобранные Андреем для автобиографической рефлексии, явно тенденциозны. Как социолог партийного строительства он был человек номенклатурный, вхожий в партийные сферы, выполнявший поручения КГБ, задававший тон на проработочных совещаниях партийно-комсомольского актива, но эта сторона карьеры видного социолога смазана в его бионарративе. На вопрос ведущего интервью о его связях с КГБ, Здравомыслов приводит два эпизода. В одном случае он объясняет гебешнику неправомерность отождествления понятий “антисоветский” и “антикоммунистический”, в другом рассказывает о демарше по отношению к секретным службам:

“Еще один эпизод, чтобы покончить с этой темой, состоял в следующем.

Однажды, уже после этого случая, на кафедру пришел человек из органов, которого я знал в лицо, и сказал, что меня просит зайти один из самых высоких начальников этого учреждения. Подумав, я сказал: “Если NN хочет со мной поговорить, то вот мой кабинет, я с удовольствием с ним побеседую на моем рабочем месте, когда ему будет удобно”. Человек несколько опешил: “Как? Так и сказать? ”. “Так и скажите”, – ответил я. Больше ко мне не обращались, и NN на кафедру так и не пришел” [33].

Прошла ли эта акция в годы застоя или в горбачевские времена не сообщается.

Есть в мемуарах Андрея и другие эпизоды, указывающие на его несистемные установки (например, публикация данных о бюджете времени партийных работников, вызвавшая недовольство партаппарата), но стремление Андрея увязать свои постсоветские взгляды с советской практикой указывает на ретроспективную ошибку (retrospective bias). Ошибка эта прослеживается в большинстве бионарративов, в том числе, принадлежащих либеральным обществоведам.

Так Батыгин рассказывает о том, как он защищал товарища по курсу, отчисленного из университета, отбивался от обвинения о создании “тайной редколлегии, состоящей из евреев”, защищал в парткоме позиции Ядова, но не особенно распространяется о том, как он прекрасно уживался с Руткевичем или голосовал за партийные резолюции, осуждающие политических отщепенцев.

Интервью Гилинского не оставляет сомнений, что в советское время он был человеком со связями:

“Несколько лет был членом Президиума Ленинградской областной коллегии адвокатов, неоднократно привлекался Минюстом РСФСР в качестве ревизора, имел “допуск” к ведению дел, подследственных КГБ, и вел соответствующие дела: об измене родине, об антисоветской пропаганде и агитации”[34].

Но вместо деталей его сотрудничества с КГБ и примеров несправедливых приговоров, к которым он имел отношение, Яков приводит два эпизода, где он спасает от смертного приговора одного осужденного и освобождает от заключения другого.

Из интервью Могилевского мы узнаем, что “в те годы (как, впрочем, и сейчас) в абсолютном большинстве случаев суд шел на поводу у следствия и государственного обвинения, судьба подозреваемого часто решалась на административном уровне, а не на уровне работы следователя” [35]. Далее автор рассказывает, как он ненавидел систему и сопротивлялся произволу (“строптивость характера отталкивала начальство”), хотя конкретики в этом обзоре мало. О своей книге Могилевский говорит следующее:

“Как и большинство книг того времени, моя монография была рассчитана на читателя, умеющего читать между строк. Не обошлась она и без ритуальных заклинаний, с которыми мне сильно помог редактор, – без этого вряд ли она бы увидела свет... то, что говорилось и писалось, в большинстве случаев не совпадало с тем, что сам наблюдал и чувствовал, возникало ощущение фальши, обмана, всеобщей Читатель должен додумывать, на какие компромиссы автор должен бы идти, чтобы продвигаться по службе.

Кесельман живо описывает службу в армии, своего сержанта, “который буквально засыпал меня нарядами вне очереди, количество которых явно превышало общую совокупность аналогичных наказаний, полученных всеми остальными новобранцами нашего взвода”, и остается загадкой, как после всех этих похождений и взысканий он умудрился получить назначение на пост освобожденного секретаря комсомола своей части [36].

Хочу подчеркнуть, что не подвергаю сомнению тот или иной эпизод в вышеупомянутых автобиографиях. Более того, я убежден, что любознательность, завидная энергетика, новаторские установки известных социологов в советские годы имела прямое отношение к их профессиональной судьбе. “Девиантное, анархистское, ницшеанское, отрицающее всегда бродило во мне”, свидетельствует Гилинский.[37] “Наверное, во мне был ресурс коммуникабельности, неизбывной потребности что-то делать для других и уверенности в себе. Дружба была превыше всего, и я с энтузиазмом руководил похищением классного журнала и погружением его в вечность глубин реки Карповки в присутствии всего класса... за коллективные и индивидуальные художества мне в старших классах дважды снижали оценки по поведению и один раз исключали из школы”.

Эта виньетка из жизни Бориса Фирсова [38] указывает те качества, без которых он не смог бы подняться по вертикали власти, равно как и те, что помогли ему вовремя сменить карьеру партийного бонзы на мантию ученого [39] Тем не менее, нужно видеть, как бионарратив развертывается согласно законам жанра и требованиям времени, как подобно святому Августину социолог-функционер приходит к прозрению, сбрасывает оковы отжившей идеологии и встает на путь нравственного очищения.

В одной из последних работ Батыгина содержится следующее наблюдение:

“В автобиографиях российских социологов модальный сюжет – принципиальный конфликт с господствующей идеологией (даже у тех, кто специализировался по научному коммунизму)” [40].

В конфликте этом социолог постсоветского времени видит себя критиком системы, тщательно подбирая анекдоты из прошлой жизни, свидетельствующие либо об изначальной независимости суждения, либо о постепенном изживании остатков коммунистической идеологии. Относительно мало внимания здесь уделяется сосуществованию противоречивых установок, двоемыслию и двоедействию, характерных для жизнетворчества советского интеллигента.

Наталья Мазлумянова обращает внимание на существование “…в культуре приемлемых ролевых сценариев, “легенд” (почти как у разведчиков), скрытых за текстом личностных систем ценностей, установок, не артикулированных мотивов, интенций... если человек рассказывает, как он защитил двоих, но не говорит, что “утопил” десятерых, – это принципиальные искажения. С Фирсовым тоже. Я вам уже говорила, что из текста его интервью можно узнать многое о ряде событий “в верхах”, куда большинству вход запрещен, и это замечательно, я читала с интересом. Но самого человека не видно – его движущих мотивов, ценностей, целей. То, что все, кто чего-то добился в этих сферах в советское время, – аппаратчики или кто уж они там, меня всегда смущало. Хочется увидеть человека изнутри, а уж такого – особенно. Прежде всего, это фрондерство в разрешенных пределах, которое не мешало сохранять послушание системе в главном и даже помогало продвигаться по карьерной лестнице (и при этом позволяло сохранять самоуважение – с кукишем в кармане). В этом отношении, конечно, ядовская позиция мне милее, когда он говорит “я искренне верил”. Правда провисает вопрос: “В брежневские годы тоже верил?”. Я его об этом спрашивала, но ответ не остался в памяти, что-то невнятное. Хотя понятно, конечно, – человек уже в системе, куда он денется с подводной-то лодки?” [41].

Комментарий Мазлумяновой появился на сайте МБИ в 2006 году в ответ на мои заметки об интервью с советскими социологами [42]. С тех пор Борис Фирсов опубликовал книгу, где описал свою партийную карьеру и проследил путь к интеллектуальной свободе и политической независимости. Но бионарратив Фирсова и Алексеева скорее исключение из правила; большинство социологов россиян, да и социологов эмигрантов, не заостряет внимание на сотрудничестве с советской властью.

На сайте МБИ опубликована полемика по поводу роли интервьюера в раскрытии образа социолога, о его праве выспрашивать респондента о неприятных аспектах его прошлого. Борис Докторов считает, что респондент имеет право выстраивать свой образ без помех:

“Я хочу, чтобы мои герои подали себя с лучшей стороны” [43]. Более того, Борис указывает на невозможность публикации всего, что всплывает по ходу интервью: “Наконец, реально я живу в том сообществе, которое я изучаю, описываю, хотя я живу и в Америке... если бы я складывал интервью в сейф лет на 50, то, может быть, строил бы беседы иначе, но я стараюсь публиковать тексты сразу... и я прекрасно понимаю, что человек, говорящий со мной, сегодня и завтра становящийся героем публикации, на третий день встретится со своими коллегами... он же после интервью не переезжает в другой город, не уезжает в другую страну... А как говорить о тех, кого уже нет в живых? Мы знаем: о мертвых либо молчат, либо говорят хорошо, ну за исключением тиранов, злодеев, чикатил разных”.

У Андрея Алексеева свои сомнения по поводу всеядности материалов размещенных на сайте МБИ.

“В общем, если тебе так уж нужна “репрезентативная” выборка (так сказать, “каждой твари по паре”...), то не лучше ли воспользоваться для этих целей уже имеющимися материалами, а себя как бы “поберечь”... от этих мазохистских упражнений? Уж не говорю о том, что “объективистское” соседство в твоей выборке, скажем, Ядова и Парыгина выглядело бы по меньшей мере странно. Хоть и тот и другой “успешны”... К критерию “успешности” (“много сделал”...), более или менее объективному, я бы добавил еще вполне субъективный критерий “приличности” (с точки зрения автора проекта, разумеется). А то рядом с потенциальной “очередью” в твою галерею не выстроилась бы очередь на выход из этой галереи”.

В тексте предварительных заметок обращенных к Докторову и Шалину (на МБИ размещен сокращенный текст его доклада) Андрей пишет:

“Вообще, к этим интервью, к их собранию (а не только к отдельным авторам), можно, наверное, предъявить претензии. Что, отчасти, делает Д. Шалин в своем комментарии. Мои непритязательные и заинтересованные наблюдения “изнутри” в общем парадоксально совпадают с его, пожалуй, отрешенным и академическим взглядом “человека со стороны” (хоть и тоже пристрастными, когда дело заходит до его собственных воспоминаний). Практически каждый автор у него предстает (и действительно является!) некоторым творцом “легенды” собственной жизни и профессиональной карьеры, в которой что-то выпячено, а что-то затушевывается, а что-то и вычеркнуто из памяти, иногда сознательно, иногда бессознательно это происходит... И Д. Ш. Как бы ловит наших коллег на таких “смещениях акцентов””[44].

За несколько лет до начала проекта Международной биографической инициативы Олег Божков указывал на важность вопроса о том, как далеко интервьюер может идти в поисках нужной информации:

“Социолог не следователь, его задачей не может и не должно стать уличение (изобличения) информанта в искажении фактов, в сознательном или бессознательном обмане (а биографические данные чаще всего искажаются именно бессознательно).

Задача социолога – установление взаимосвязи между различными социальными фактами... Именно поэтому для социологического анализа наиболее актуальна постановка вопроса не о различиях между реальной жизнью и рассказами о жизни, а о соотношении событий индивидуальной жизни с событиями историческими или с жизнью общества… Вопрос о совпадении или несовпадении реальной жизни и рассказа о жизни не снимается. Внимание сосредоточивается здесь на социологических аспектах проблемы”. [45] На схожую проблематику выходит Лариса Козлова:

“Возникает вопрос: как же быть с правдивой информацией, которая негативно характеризует самого рассказчика или других его героев? Что предпочесть исследователю: милосердие или научную честность? Здесь интервьюер близок к проигрышу в любом случае: или он “обеляет” кого-то (что-то) и искажает изучаемую картину, или он не грешит перед научной достоверностью, но становится мишенью для коллег, обвиняющих его в скандальности или непорядочности. Какое решение здесь станет “соломоновым”, – зависит от каждого конкретного случая”. [46].

В биокритической практике мы нередко сталкиваемся с нежеланием персоналий или наследников быть объектом изучения, с отказом в доступе к архивам, с требованием исключить неудобные факты из рассмотрения. В распоряжении биокритика могут оказаться нелицеприятные материалы, касающиеся третьих лиц. В этой связи встает вопрос о границах такта и научной этике, но консенсуса по поводу норм и правил решения этого вопроса нет. Для биокритика здесь важна установка Вольтера: “К живым мы должны относиться с уважением, мертвым же мы обязаны только истиной”. При этом мы должны ввести понятие истины в контекст редакционной политики времени, изучить “этические горизонтты эпохи и трансисторическиe особенностии дискурса и практики познания истинно(стно)го” (см.

Тезисы к концепции биокритической герменевтики).

Эта проблематика имеет прямое отношение к методологическим проблемам исследования истории российской социологии в лицах, сложностям сочетания авто/биографической и историко-аналической перспектив, этике мемуаристики, биографики, биокритики, и натурного эксперимента. В последнем разделе своих заметок я хочу обозначить некоторые направления исследований этого узла проблем.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |


Похожие работы:

«АНАЛИЗ ПОДЗАКОННЫХ АКТОВ РЕСПУБЛИКИ ТАДЖИКИСТАН В ОБЛАСТИ ЛИЦЕНЗИРОВАНИЯ 20 июня 2008 г. Данный анализ опубликован благодаря помощи американского народа, предоставленной Агентством США по международному развитию (USAID). Анализ был подготовлен Нигиной Салибаевой, кандидатом юридических наук, доцентом кафедры международного права ТГНУ и Проектом USAID по улучшению бизнес среды. АНАЛИЗ ПОДЗАКОННЫХ АКТОВ РЕСПУБЛИКИ ТАДЖИКИСТАН В ОБЛАСТИ ЛИЦЕНЗИРОВАНИЯ ОГОВОРКА Мнение автора, высказанное в данной...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ТУРИЗМА И СЕРВИСА Факультет Сервиса Кафедра Сервиса ДИПЛОМНЫЙ ПРОЕКТ на тему: Исследование характеристик композиционных полимерных составов и перспективы их использования при устранении отказов транспортных средств по специальности: 100101.65 Сервис Константин Михайлович Студенты Тимошенко Доктор...»

«ТЕХНИЧЕСКИЙ КОДЕКС ТКП 003–2005 (02140) УСТАНОВИВШЕЙСЯ ПРАКТИКИ ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТ ПО ОХРАНЕ ТРУДА В ОТРАСЛИ СВЯЗЬ АРГАНIЗАЦЫЯ РАБОТ ПА АХОВЕ ПРАЦЫ Ў ГАЛIНЕ СУВЯЗЬ Издание официальное Минсвязи Минск ТКП 003-2005 УДК 621.39:658.345 МКС 13.100 КП 02 Ключевые слова: охрана труда, безопасные условия труда, инструктаж по охране труда, контроль условий труда, организация работы по охране труда, санитарногигиенические условия работы Предисловие Цели, основные принципы, положения по государственному...»

«А. Г. ДуГин Те о р и я многополярного мира Евразийское движение Москва 2013 ББК 66.4 Печатается по решению Д 80 кафедры социологии международных отношений социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова Рецензенты: Т. В. Верещагина, д. филос. н. Э. А. Попов, д. филос. н. Н ау ч н а я р ед а к ц и я Н. В. Мелентьева, к. филос. н. Редактор-составитель, оформление Н. В. Сперанская При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта Фондом...»

«БРЯНСКОЕ РЕГИОНАЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО ФИЛОСОФСКОГО ОБЩЕСТВА БРЯНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОГО АНТРОПОСОЦИАЛЬНОГО ПОЗНАНИЯ Сборник статей Выпуск 5 Под общей редакцией доктора философских наук Э.С. Демиденко Брянск Издательство БГТУ 2007 ББК 87.6 П 78 Проблемы современного антропосоциального познания: сб. ст. / под общей ред. Э.С. Демиденко. – Брянск: БГТУ, 2007. – Вып. 5. – 275 с. ISBN 5-89838-303-4 Рассматриваются актуальные темы и проблемы современной...»

«4 ВВЕДЕНИЕ. А.В. Гурьева. Об авторе. Дорогу осилит идущий Сегодня мы беседуем с автором книги Механохимические технологии и организация новых производств на предприятиях строительной индустрии - ДСК и заводах ЖБК и СД Верой Павловной Кузьминой – кандидатом технических наук, специалистом мирового уровня в области пигментов для строительной индустрии и нашим постоянным автором. Кроме того, Вера Павловна – разработчик 16 патентов и 200 ноу-хау, руководитель предприятия ООО Колорит-Механохимия и –...»










 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.