WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |

«социологическая ауторефлексия (1999-2001) = Послесловие: Из автопрезентации тома 1 ТОМ 2/1 Глава без №. АВТОПРЕЗЕНТАЦИЯ ТОМА 1 = От автора – сегодня. Предуведомление к главам 15-17 15. ЗАСЛУЖЕННЫЕ СОБЕСЕДНИКИ (начало) 16 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Но уж коли назвался груздем, полезу в кузов. Скажу, по крайней мере, о том, что для меня особенно дорого и значимо в Ю. А. Леваде-человеке (про науку сейчас не говорю). А это как раз то, что он и сам, как явствует из интервью 1990 г., вполне про себя знал, — его замечательная способность к естественному поведению в противоестественных условиях. Естественное поведение — не вообще, а для него таковое. Для Левады были естественны (органичны): и его некатегоричность в научных выводах, и искусство создавать вокруг себя творческую среду («семинарская жизнь»), и ненавязчивое научное лидерство, и вроде «попутные» теоретические прозрения, и роль неординарного партсекретаря (1960-х гг.), и отсутствие «идеологической выправки» (как сказал бы известный проф. Парыгин), и нравственное самостояние (именно самостояние, а не противостояние...).

Как мне кажется, Ю.А. — не только в своих крамольных «Лекциях по социологии»

1969 г., но и во всех других своих жизненных проявлениях — не делал вызовов Системе. «Я не хотел и не хочу торчать...» — его слова. Система сама усмотрела в нем для себя угрозу, а также, как отмечает Ю.А., использовала это как подходящий повод для открытия «охоты на ведьм», в частности, в социологии. Он же «всего лишь» не уступил давлению: не начал «идеологически разоружаться», но не стал и диссидентом в общепринятом смысле (что было бы для него… просто неестественно).

«...Меня никто не заставлял делать то, что я не хочу, и я думаю, что я никогда не стал бы это делать, но и делать что-либо нарочитое я не стал бы...» [2, с. 158].

При этом он был настолько самокритичен в отношении своего труда (тех самых «Лекций», которые искренно считал «сырыми»), что сумел благополучно игнорировать идеологические обвинения, не ввязываться во вненаучные споры. Тем самым он, пожалуй, способствовал тому, чтобы не оказаться исключенным из партии (тогда его судьба на ближайшие 10–15 лет сложилась бы куда более драматично).

Ю. А. подчеркивает в беседе с Д. Шалиным различие общественных ситуаций конца 1930-х, конца 1950-х и, скажем, конца 1970-х гг. Страха лишиться жизни и погубить своих близких на рубеже 1960–1970-х гг. уже не было. Открывалась некоторая возможность морального, экзистенциального выбора. И Левада эту возможность использовал в полной мере. Он сохранял невозмутимое достоинство.

Это становится очевидным не только из известных фактов биографии и воспоминаний коллег, но и из документов тех лет, опубликованных, в частности, в книге «Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах» [3]. Обратившись сегодня к протоколам «проработки» Левады с записью и его собственных выступлений на заседаниях партийного бюро Института социологических исследований и на общественно-научных собраниях, придирчивый и пристрастный современный читатель не найдет в них ни одного высказывания Ю.А., которого тот мог бы потом не то что стыдиться — стесняться. Притом, что «всю принципиальную (и только такую! — А. А.) критику, которой подверглась работа, я признаю», — читаем в протоколе 1969 г.

Способность выдержать подобный «наезд» с таким самообладанием и (вроде неуместное слово!) изяществом свидетельствует еще и о высочайшей культуре мысли и речи; это интеллектуальное достижение, а не только нравственная позиция.

Стоит здесь сказать, что пять лет спустя мне довелось оказаться примерно в таком же положении «проштрафившегося» секретаря партбюро (в ленинградском институте), а еще десять лет спустя — и в положении исключенного из партии по идеологическим (политическим) обвинениям. Ох, как мне тогда пригодилась бы эта школа «необходимой и достаточной обороны» Ю.А. Левады, о которой в то время так мало знал! Думаю, что я тогда и «задирался», и «прогибался» больше, чем он. Правда, у меня, разумеется, не было такого запаса научной прочности.

(Вообще, поколение первых послевоенных выпусков гуманитарных факультетов МГУ мне представляется совершенно уникальным по насыщенности будущей научной элитой, не в расхожем смысле этого слова. Достаточно выстроить, навскидку, далеко не полный ряд знакомых имен выпускников МГУ начала 1950-х: Гачев, Грушин, Пятигорский, Щедровицкий; Гордон, Карпинский, Левада, Мамардашвили, Наумова, Юдин, Янов; Лапин… Философы, историки, филологи; здесь только 1929–1931 годы рождения; многих уж нет…) Очень существенны — в рефлексии Левады 1990 г. — характеристики людей (он, в общем, избегает имен, но иногда Шалин прямо о конкретных людях спрашивает), как тех, кому его поведение казалось слишком «неосторожным», так и тех, кому оно могло показаться, наоборот, недостаточно решительным. Его суждения, как правило, сдержанны. Он толерантен:

не судит, а старается понять. Ни эйфория, ни обличительный пафос перестроечных лет его не захватили. Он и тут проходит «по лезвию бритвы» — естественно, как жил и раньше, и впредь.

Наверно, Владимир Эммануилович прав, говоря об экзистенциальном выборе Левады в начале 1970-х гг. 23 Вот только вряд ли это был выбор между «быть с властью» и «быть в конфликте с ней», как он пишет. Я склонен трактовать это как выбор в пользу третьего варианта — человеческой и профессиональной независимости (кстати, это может быть труднее всего).

Вспоминается сказанное о другом нашем выдающемся современнике: у него были стилистические разногласия с советской властью. 24 Я бы сказал так и о Леваде. Только эти разногласия не помешали ему так или иначе не выживать, но «уживаться» с властью, чтобы, оставаясь в тени, транслировать и воспроизводить культуру, постигая советское общество и советского человека не «снаружи», а «изнутри».

Впоследствии Ю. А. замечал: «Мне кажется, что в последние годы (речь о первой половине 1990-х. — А. А.) мы с давними и недавними коллегами смогли описать и объяснить некоторые тенденции развития общества и человека, используя не только обильные эмпирические данные опросов, но и тот мыслительный, методологический материал, который был проработан «тогда»» [3, с. 94].

...Я обсуждаю здесь лишь те сюжеты, которые так или иначе были затронуты в интервью Ю. А. 1990 г. Что было потом, от ВЦИОМа до «Левада-Центра» и далее, слишком хорошо известно. При всей его неамбициозности (кстати, как раз амбициозность ныне возводится в ранг одной из первейших добродетелей!..) Юрий Александрович являет собой пример очень крупного масштаба личности.

Это уже не просто человеческие или профессиональные качества. Это мера влияния на окружающих, включая опосредованное, при отсутствии личных контактов. Это глубина следа в жизни, обществе, культуре. Это — память о человеке «на все времена».

P. S. В сборнике материалов первой из кяярикуских встреч содержатся страницы из дневника проф. Полупортянцева (героя фольклора, зародившегося в стенах Института философии АН СССР, периода 1960-х гг.). Автор эпохального труда «Гегели мы» в своем отчете, в частности, о посещении финской бани, описывает «военный порядок следования в баню».

Перечисляются обязанности таких участников этого действа, как Фирсов (командир), сам Полупортянцев (нач. отдела кадров), Столович (замкомандира по эстетической части и моральной чистоте), Ядов (замкомандира по процедуре, методологии и телесной чистоте), Блюм (замкомандира по общесоциологической части, организации и преодолению отчуждения), Ольшанский (замкомандира по семиотике и неформальным межличностным отношениям в бане смешанного типа), Вооглайд (помкомандира по методам исследования Имеется в виду мнение В. Э. Шляпентоха, выраженное им в статье «Звездное время Юрия Левады: история одного экзистенциального выбора» [4]. — Примеч. ред. журнала.

Здесь небрежность автора этих строк: о своих «стилистических разногласиях с советской властью» говорил сам А. Д. Синявский, а не о нем сказано. (Примечание А. Алексеева).

массовых коммуникаций и расквартированию), Немцова и Верховская (медсестры) [1, с. 210–211].

Упоминается и еще один персонаж: Левада — рядовой. Уж не сам ли Ю. А., работавший тогда в Институте философии, это сочинял?

1. Материалы встречи социологов «Методологические проблемы исследования массовой коммуникации». Кяярику–1966 / Гл. ред. Ю. Вооглайд. Тарту: Тартуский гос.

университет, 1967.

2. Левада Ю. «Я считал, что было бы неестественно вести себя как-то иначе // Социологический журнал. 2008. № 1. С. 155–174.

3. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв.

ред. и авт. предисл. Г. С. Батыгин; Ред.-сост. С. Ф. Ярмолюк. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.

4. Шляпентох В. Звездное время Юрия Левады: история одного экзистенциального выбора // Специальный проект: «Журнальный зал» в «Русском Журнале» [online]. Дата обращения: 22.05.2008. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2007/87/sh13.html.

ЗНАЧИТ ОТКРЫТАЯ

Цит. по: Сайт про общественные движения. 13 ноября 2008 г. : http://dvizh.org/2008/11/13/296/.

Перевод А. Ф. Филиппова и П. П. Гайденко. Цит. по: Вебер М. Избранные произведения. М.:

Прогресс, 1990, с. 735. (Электронную версию см. на сайте «Библиотека Максима Мошкова», раздел «Политология»: http://lib.ru/POLITOLOG/. Точечный адрес - http://lib.ru/POLITOLOG/weber.txt).

1. Понятие открытой социологии не имеет терминологического статуса, и пока это выражение может рассматриваться скорее как метафора. Ближе всего оно к ныне утвердившемуся понятию публичная социология, введенному М. Буравым.

Согласно Буравому, могут быть выделены четыре типа (социологического) знания:

профессиональное (professional), прикладное (policy), публичное (public) и критическое (critical). Эта классификация вытекает из предложенного М. Буравым модельного представления, в основе которого — различение социологического знания:

а) по его характеру, или типу задач: инструментальное знание versus рефлексивное знание, и б) по адресу: академическая аудитория versus внеакадемическая аудитория. Яницкий О. Российская социология должна быть граждански ориентированной / Сайт СИ РАН.

Март 2010 (http://www.isras.ru/blog_prof_5.html).

Цит. по: Демина Н. Новые дороги "Путей России". Столкновение мнений о симпозиуме в Шанинке (МВШСЭН) / Полит.ру, 3 февраля 2009 г. http://www.polit.ru/science/2009/02/03/puti16_otkliki.html.

Тезисы доклада, под этим же названием, произнесенного на Вторых чтениях памяти В. Б.

Голофаста «Социология вчера, сегодня, завтра» (СПб., 3-5 апреля 2008 г.). Впервые опубликованы в:

Социология вчера, сегодня, завтра, Вторые социологические чтения памяти В. Б. Голофаста / Под редакцией О. Б. Божкова. СПб.: Бильбо, 2008, с. 10-15. (Электронная версия: http://www.si.ras.ru/doc/GR_2008.pdf).

Буравой М. За публичную социологию. См. в блоге «Журнала исследований социальной политики» - http://jsps-journal.blogspot.com/2008/01/blog-post_8634.html). См. также перевод этой и еще двух статей М. Буравого в: Общественная роль социологии. М.: Центр социальной политики и гендерных исследований, 2008.

Профессиональная социология, по М. Буравому, есть инструментальное знание для академической аудитории; прикладная социология есть инструментальное знание для внеакадемической аудитории; публичная социология есть рефлексивное знание для внеакадемической аудитории; критическая социология есть рефлексивное знание для академической аудитории. Разумеется, это типы идеальные, в “чистом виде”, пожалуй, невозможные; их границы не стабильны, понятия перетекают друг в друга и т. д.

2. Наша попытка дальнейшей концептуализации позволяет обозначить следующие аспекты публичной социологии:

а) ее общественный характер, в смысле направленности на служение обществу в целом, а не какой-либо его части (скажем, элите, будь то научная, политическая, деловая...);

б) актуальность, в смысле преимущественного сосредоточения на решении таких научных проблем, которые вырастают из... или стимулируются необходимостью разрешения актуальных общественных диспропорций, конфликтов, противоречий;

в) демократичность, в смысле непосредственной предназначенности результатов научного изыскания публике, в пределе — общедоступности;

г) диалогичность, в смысле интерактивности как между исследователем и социальной общностью, выступающей объектом изучения, так и между исследователем и обществом, как потребителем социологической информации;

д) гражданственность, в смысле активной жизненной и научной позиции исследователя, обращенности лицом к гражданскому обществу, защиты трудовых и социальных прав и т. д.

3. Обобщая, можно сказать, что публичная социология есть социология открытая par excellence. Открытая для людей, как информантов исследователя, как его партнеров в изыскании и как потребителей социологической информации.

Открытая социология - это социология для общества и в защиту человека и человеческих общностей от государственного или рыночного диктата (как формулирует М.

Буравой). Это – в наибольшей степени независимая социология (хоть абсолютная независимость и невозможна...). Свободная (разумеется, относительно...), а точнее — преодолевающая давление со стороны как внешних для социального института науки сил (государство, рынок), так и “изнутри” профессионального сообщества (имея в виду всевозможные писаные регламенты и неписаные обыкновения).

С учетом всего сказанного, открытая социология, в сущности, может рассматриваться как интегральное определение социологии публичной, или общественной.

Причем важно, что это не ценностная, а объективная характеристика, выводимая из самого предмета рассмотрения, а не приписывающая предмету некие позитивные (с точки зрения аналитика) качества.

Публичная, открытая социология, будучи идеальным типом, есть некоторая точка отсчета и некий аттрактор, своего рода потенция адекватных взаимоотношений социологии и общества.

4. Думается, что можно установить определенную преемственность, обнаружить предвосхищение идей публичной социологии (без этого термина, разумеется) и в «Как я могу обосновать эти различения и разделения? Здесь я ссылаюсь на два фундаментальных вопроса, на которые должен отвечать любой дисциплинарный режим знания: «Для кого знание?» и «Для чего оно?»» (Буравой М. Приживется ли «публичная социология в России? // Лабораториум, 2009, № 1;

электронная версия - http://soclabo.org/rus/journal/5/5/vers/46/).

Разделение социологического труда, по М. Буравому:

«социологическом воображении» Ч. Р. Миллса, и в «рефлексивной социологии» А. У.

Гоулднера, и в «социологии действия» А. Турена. Здесь не будем углубляться дальше в генезис этих идей.

5. В какой мере «открытой» является современная российская социология? Не следует предъявлять это требование, как универсальное, ко всякому социологическому изысканию. Открытость прикладной или профессиональной социологии, не говоря уж о критической (в смысле Буравого), может быть весьма ограниченной. Однако важно, чтобы труд социологов не сводился к производству только инструментального знания и чтобы это знание адресовалось не только профессионалам (будь то коллегам, будь то заказчикам).

Понятно, что и в публичности (открытости) возможно определенное разделение труда.

6. Полноценная открытость возникает либо в ситуации независимости социологической институции от государства или рынка (что редко вполне достижимо), либо при соответствующей ценностной и этической позиции исследователя или исследовательского коллектива. Вообще говоря, общественность всегда имеет право знать о результатах социологического исследования, в которое она была так или иначе вовлечена (например, в качестве опрашиваемых…), равно как и способы получения этих результатов (методики, процедуры) не должны быть предметом «профессиональной тайны».

Этот императив открытости действует далеко не всегда.

7. Так, например, можно ли говорить об открытости (прозрачности…) исследований электорального поведения, если способы построения электоральных прогнозов остаются скрытыми не только для публики, но и для коллег-профессионалов? Что важнее для науки и общества: «заранее» знать, какими будут результаты выборов, по данным избирательных комиссий, или реалистично оценить меру достоверности этих результатов, будь то в плане явки на выборы, будь то в плане распределения голосов?

Начнем с положительного примера.

«Директор… Независимого института социально-экономических и политических исследований (Беларуси. – Ред.) Олег Манаев, ссылаясь на соцопрос, проведенный в конце марта – начале апреля (2006 г. – Ред.), заявил, что президента в стране поддерживают 63,6% избирателей, а не 83%, как сообщил Центризбирком по итогам выборов… Лидера оппозиции на состоявшихся президентских выборах поддержали 20,6% избирателей (по данным Центризбиркома — 6,1%). В свою очередь председателя Белорусской социалдемократической партии (Грамада)… поддержали 4,8% (по данным ЦИКа - 2,2%), а руководителя Либерально-демократической партии… 2,1% (по данным Центризбиркома избирателей Можно говорить о том, что в пользу действующего президента «перераспределено»

почти 20% голосов, что составляет около 1 млн. 200 тыс. человек. В то же время количество голосов, поданных за альтернативных кандидатов, наоборот, уменьшено в разы: за Козулина — более чем вдвое, за Милинкевича — более чем втрое…».

Вывод исследователя (О. Манаева. – Ред.):

«Социальная база для перемен, несомненно, есть, однако готовность белорусского общества к переменам не следует ни недооценивать (что делает власть), ни переоценивать (что делает оппозиция)".

На наш взгляд, это пример именно открытой социологии, в изложенном выше смысле.

8. С другой стороны, в состоявшемся у нас, в феврале 2008 г., под эгидой Фонда общественной экспертизы (ФОБЭК), интересном и содержательном обсуждении причин того обстоятельства, что прогнозы ряда крупнейших опросных фирм касательно итогов парламентских выборов 2007 г. так разительно совпали – и друг с другом, и с результатами ЦИК (то же повторилось и на президентских выборах 2008 г.!), практически остались в тени См.: Манаев: за Александра Лукашенко проголосовали 63,6% избирателей. См. Пинский информационно-развлекательный сайт: http://mypinsk.com/2006/04/21/fals.html.

Там же. См. также сайт НИСЭПИ - http://www.iiseps.org/.

используемые российскими фабриками общественного мнения «ноу-хау» построения своих прогнозов («Что происходит с российской социологией?»). Здесь говорить об открытой социологии, как видно, пока не приходится.

9. Социология – это такая наука, которая, по крайней мере, в некоторых своих ипостасях может вмешиваться в само течение социальной жизни. Ныне получающие все большее распространение акционистские методы исследования (где действие служит познанию, и наоборот) релевантны идее открытой социологии. К числу примеров названной социологии могут быть отнесены такие вовсе не сугубо научные институции, формы аналитической и общественной деятельности, как Фонд «Индем», «Фонд защиты гласности», Институт «Коллективное действие», группа «Что делать» в СПб. 35 Здесь находим своего рода симбиоз структур науки и гражданского общества.

В принципе, иные журналистские расследования вполне могут трактоваться как «исследования случая», а иные отображаемые прессой эпизоды – как «тестовые» или моделирующие ситуации.

Социологические центры, являющиеся не коммерческими и не государственными организациями, выступают своего рода кристаллизаторами независимой, открытой социологии. Яркими примерами здесь являются Аналитический центр Юрия Левады, Московская высшая школа социальных и экономических наук, с «Интерцентром» в качестве научного подразделения, Европейский университет в СПб. Можно указать также на Центр независимых социологических исследований в СПб, исследовательскую группу «Циркон» в Москве, Центр социальной политики и гендерных исследований в Саратове, Центр независимых социальных исследований и образования в Иркутске, Научно-исследовательский центр «Регион» в Ульяновске, и др. 10. Открытая социология - это, как правило, самоорганизующиеся институции, возникающие иногда в лоне университетских или академических структур, но потом отделяющиеся от них, а чаще – и сразу автономные. Они соединяют в своей деятельности заказные и инициативные исследования, завоевывают все больший научный авторитет (также и за рубежом), притягательны для отечественных и зарубежных «инвестиций» (в виде грантов). В естественной конкуренции с «традиционными» научными и образовательными учреждениями они все чаще выходят вперед, а в некоторых направлениях устойчиво лидируют.

Можно сказать, что такая социология преодолевает специфические формы ограниченности (а порой и ущербности…) как «профессиональной», так и «прикладной»

социологической науки.

11. Открытая социология вовсе не обязательно реализуется в рамках организаций.

Она может зарождаться и воспроизводиться также (и даже в первую очередь…) как пассионарные усилия отдельных людей, как незримые колледжи и, наконец, как своего рода общественные движения.

См. на сайте ФОБЭКС: http://fobex.ru/ArticleItem.aspx?groupId_1=19&itemId_1=99). См. об этом также выше: раздел 8.5.2.

Соответствующие сетевые адреса сайтов: http://www.indem.ru/, http://www.gdf.ru/, http://ikd.ru/, http://www.chtodelat.org/. Сюда же можно отнести и исследовательскую и просветительскую деятельность таких организаций «третьего сектора», как Научно-информационный центр «Мемориал» (СПб) (http://www.memorial-nic.org/; см. о нем выше: раздел 7.8) и Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал» (http://www.memo.ru/), и множество других форм общественной инициативы, в частности, молодежной (студенческой), например: Уличный университет в СПб (http://streetuniver.narod.ru/).

Соответствующие сетевые адреса: http://www.levada.ru/, http://www.msses.ru/, http://www.eu.spb.ru/.

Соответствующие сетевые адреса: http://www.cisr.ru/, http://www.zircon.ru/, http://www.socpolicy.ru/, http://www.cnsio.irkutsk.ru/, http://www.regioncentre.ru/.

Всмотримся в такие общественные инициативы и формы самоорганизации, как: (а) необходимая оборона группы студентов соцфака МГУ от профанации социологического образования в ведущем вузе страны или (б) самооборона слушателей, выпускников и преподавателей ЕУСПб от прессинга не столько пожарных, сколько властей. Не являются ли то и другое не чем иным, как публично разворачивающимися case studies современных социокультурных, политических, экономических и т. д. процессов?

12. Как справедливо замечает М. Буравой, «успех публичной социологии будет зависеть от способности социологии создавать собственный объект - общество. А ее проектом могло бы стать ограничение государства и рынков общественной самоорганизацией и защитой прав человека или восстановление трудовых и социальных прав”. 13. Не могу не солидаризоваться с В. Ядовым, который, отвечая недавно на вопросы журналиста, без колебаний отнес к событиям социологии минувшего года - события общественные, вроде публичного обсуждения состояния социологического образования, вызванного «бунтом» группы студентов МГУ, или судебного фиаско федеральных профсоюзных чиновников в их недавнем иске против социолога Карин Клеман». Как известно, дело «ФНПР против социолога» было возбуждено в связи со статьей К.

Клеман «Подъем рабочего и профсоюзного движения», опубликованной в августе 2007 г. на сайте возглавляемого ею Института «Коллективное действие». 40 В этой ситуации научноисследовательский комитет «Социология труда» Российского общества социологов обратился в суд с энергичным заявлением в защиту коллеги, и это публичное действие оказалось эффективным. 14. Другой случай. В ноябре 2007 г. социологи - специалисты в проблематике трудовых отношений выступили с Обращением к общественности и правительственным структурам с твердой, гражданственной постановкой вопроса: «Наемные работники фактически лишены права на защиту своих интересов». Это Открытое письмо (в защиту забастовщиков, чьи действия формально признаются незаконными), многократно воспроизводившееся в Интернете 42, получило большой общественный резонанс и дало повод для рассмотрения вопроса о внесении поправок в Трудовой кодекс в высших эшелонах власти. 15. Здесь процитирую Карин Клеман, из ее ответов на вопросы к заседанию Круглого стола по публичной социологии, в рамках конференции «Социология в современном российском обществе: диагноз тенденций и перспектив» (Москва, декабрь 2007):

«Вправе ли социология влиять на общество, участвовать в жизни социальных групп, инициировать социальные изменения и каковы пределы этого влияния?

- Вправе или нет, это неправильная постановка вопроса, поскольку в любом случае, как любой вид деятельности, социология влияет на общество. Чаще всего утверждают, что не имеют право влиять, только те социологи, которые как раз больше всех влияют, правда, исключительно в сторону стабилизации и сохранения «статус-кво». Однако блокировать социальные изменения – не меньшее влияние, чем им способствовать.

Если вопрос о том, вправе ли социолог использовать свой статус и знание для сознательного воздействия на общество, отвечу – да, вправе, как любой другой гражданин.

Буравой М.. Публичная социология прав человека. См. в блоге «Журнала исследований социальной политики»: http://jsps-journal.blogspot.com/2008/01/blog-post_3676.html.

Владимир Ядов: 2008 год станет «годом социологии». См. на Полит.ру:

http://www.polit.ru/news/2007/12/31/yadov.popup.html.

См. на сайте «Института коллективного действия»: http://www.ikd.ru/node/3510).

См. на портале «Открытая электронная газета»:

http://forum.msk.ru/material/news/409990.html?pf=1&mid=410036.

См., например, на Полит.ру: http://www.polit.ru/dossie/2007/12/05/labour.html.

См. также заметку В. Ядова «Хозяева и работники» на сайте Фонда «Либеральная миссия»:

http://www.liberal.ru/libcom.asp?Num=433.

Лучше, однако, если он этого не скрывает и делает это публично, указывая на то, что это его гражданская позиция, основанная на его знании».

16. В заключение, еще одно общее соображение..

Зависимость социологии в советские времена - от государственных, в постсоветские от рыночных, а ныне - все больше от тех и других влияний не фатальна, и она может частично преодолеваться гражданственно ориентированными и нравственно мотивированными социальными исследователями. Вольнодумный и поисковый настрой зачинателей новейшей российской социологии («шестидесятники»…) имеет шанс возродиться в поколении не столько их «сыновей» (в массе своей, как нам кажется, тяготеющих к полюсам «инструментальной» и «прикладной» науки), сколько «внуков»

(каковыми являются, например, многие слушатели Европейского университета в СПб…).

17. Подчеркнем, что ни в содержательном, ни в институциональном плане открытая (публичная) социология не есть некая антитеза другим «жанрам» социального исследования.

Это - своего рода стилевая характеристика, интенция, реализуемая в разнообразных социологических практиках.

18. Итак: понятия открытой (в нашем смысле) и публичной социологии (в смысле М.

Буравого) во многом совпадают. Открытая социология есть общественная, актуальная, демократическая, диалогичная, гражданственная социология. Она открыта “миру” как предмету отображения, ансамблю акторов и адресу обращения. Она есть также независимая социология.

[Другие работы автора настоящей книги на эту тему:

- Что такое публичная социология / сетевая публикация (2008). - Социология труда и публичная социология / Социальные проблемы труда в условиях перехода к инновационному развитию общества. Материалы Всероссийской научнопрактической конференции Санкт-Петербург, 24-26 апреля 2008 года. СПб.: СПбГУ, Факультет социологии; СПб НЦ РАН, СИ РАН: 2008.

- Публичная социология как стиль. Публичная социология – открытая социология / Общественная роль социологии. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2008. 47] Ремарка: публичная социология как вектор развития?

Идеи о публичной социологии, выдвинутые Майклом Буравым, получили заинтересованный отклик и активное обсуждение в среде российских социологов.

См., в частности:

Клеман К. Ответы на вопросы круглого стола. См. в блоге «Журнала исследований социальной политики»: http://jsps-journal.blogspot.com/2008/01/blog-post_719.html.

«Мое основное утверждение заключается в том, что процветание социологии зависит от сосуществования в относительной автономии всех четырех типов социологии (профессиональная, критическая, прикладная, публичная. – Ред.), что они должны обеспечивать синергетическое взаимодействие, давать импульсы и стимулы друг другу. Часто бывает так, что один тип социологии теряет контакт с другими… Страдает от этого не только отдельный тип социологического знания, но поле социологии в целом. Это не означает, что все должны быть публичными социологами, но надо делать то, что мы умеем лучше всего, и уважать других за то, что делают они. На протяжении жизни мы перемещаемся внутри этой матрицы по траекториям, заданным как нашей карьерой, так и более широким контекстом политических и экономических преобразований» (Буравой М. Приживется ли «публичная социология в России? // Laboratorium, 2009, № 1. (Электронная версия - http://www.soclabo.org/rus/journal/5/5/vers/46/).

См. на сайте «Международная биографическая инициатива»:

http://www.unlv.edu/centers/cdclv/archives/articles/alekseev_public.html.

См. эту же работу в блоге «Журнала исследований социальной политики»: http://jspsjournal.blogspot.com/. Точечный адрес - http://jsps-journal.blogspot.com/2008/01/blog-post_7987.html.

- Общественная роль социологии / Под ред. П. Романова и Е. Ярской-Смирновой. М.:

ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2008.

- (Дискуссия о публичной социологии) / Лабораториум, 2009, № 1. (Электронная версия - http://www.soclabo.org/rus/journal/).

В «Лабораториум» (2009, № 1) см. особенно: Буравой М. Приживется ли «публичная социология» в России?. (Электронная версия - http://soclabo.org/rus/journal/5/5/vers/46/).

См. также: Подвойский Д. «Публичная социология» в прошлом и настоящем:

уточнение координат / Полит.ру, 8 апреля 2010 г. (Электронная версия http://www.polit.ru/science/2010/04/08/podvoysky_pub_soc.html).

+++ Настоящая часть тома 2/2 посвящена тому, что можно назвать генеалогическими и биографическими штудиями / изысканиями. Эти сюжеты нашли отражение в 4-томнике «Драматическая социология…» (2003-2005), но многое и осталось «за кадром», хотя и присутствовало в рукописи книги «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» (1999-2001). Это прежде всего история рода и семейная хроника самого автора (1998) и связанные с нею материалы.

Здесь мы предполагаем не только вернуться к этим текстам, но и дополнить их релевантыми материалами того и позднейшего времени.

Часть 2 тома 2/2 «…из неопубликованных глав» включает в себя три главы.

Глава 20 – «Корни и ветви (Аносовы-Пузановы. XIX-XXI век)» - под этим именно названием фигурировала в рукописи книги «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» (1999-2001), однако, как уже отмечалось, «не вместилась» в изданный в 2003-2005 гг. 4-томник Потеря, которую автор пытался впоследствии возместить публикацией данной главы в интернете, на сайте «Международная биографическая инициатива». 48 Эта публикация была предпринята вскоре после издания бумажного 4-томника, а именно - в 2006-2007 гг.

Не далее как в 2013 году появилась возможность разместить текст семейной хроники, под названием «Коротка моя память…» (составлявший центральную и основную часть упомянутой главы), на интернет-портале Когита.ру 49, а также в интернет журнале «Семь искусств». 50 Именно эта версия (фрагмент неопубликованной в свое время главы рукописи 1999-2001 г.) будет представлена ниже.

Глава 21– «Корни и ветви (Семейная хроника Зинаиды Вахарловской)» не фигурировала в рукописи книги «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» (1999-2001). Между тем, хронологически данная хроника, посвященная материнскому роду З.Г. Вахарловской, супруги автора этих строк, предшествовала собственно авторской семейной хронике.

Воспроизведу здесь позднейшую (2013) рефлексию о начале авторских занятий генеалогическими и семейно-хроникальными сюжетами 51:

«Автор впервые обратился к теме семейной эстафеты памяти 15 лет назад, движимый как профессиональными (исследовательскими), так и личностными мотивами.

При этом теоретико-методологические разыскания не предшествовали практическим опытам, а скорее следовали за ними или же те и другие осуществлялись параллельно.

В частности, теория и методология нашли определенное отражение в серии докладов, так или иначе представленных в нашей работе, републикованной ныне в сборнике: Право на имя: Биографика ХХ века. Чтения памяти Вениамина Иофе:

См. http://www.unlv.edu/centers/cdclv/archives/Memoirs/alekseev.html.

См.: http://www.cogita.ru/a.n.-alekseev/andrei-alekseev-1/v-pomosch-pishuschim-o-predkah...-opytsemeinoi-hroniki-andreya-alekseeva/ ; http://www.cogita.ru/a.n.-alekseev/andrei-alekseev-1/opyt-semeinoi-hronikiandreya-alekseeva.-prodolzhenie/ ; http://www.cogita.ru/cogita/a.n.-alekseev/andrei-alekseev-1/opyt-semeinoihroniki-andreya-alekseeva.-okonchanie … См.: http://7iskusstv.com/2013/Nomer6/Alekseev1.php ;

http://7iskusstv.com/2013/Nomer7/Alekseev1.php Здесь цитируется доклад автора на 11-х Международных биографических чтениях памяти В.В.

Иофе (СПб, апрель 2013): ««Коротка моя память…» (Индивидуальный опыт составления семейной хроники)». См. http://www.cogita.ru/a.n.-alekseev/andrei-alekseev-1/abkorotka-moya-pamyat...bb.

Избранное. 2003–2012. СПб.: Норма, 2013. «Практикум» же, осуществленный автором в виде собственной семейной хроники в 1997 году, так и остался за кадром его печатных трудов (правда, доступен в интернете.

Настоящий доклад является попыткой постановки ключевых проблем межпоколенной трансляции родовой (семейной) памяти на примере конкретной семейной хроники, с особым акцентом на проблематике моральной ответственности «детей» перед «отцами»

за сохранение за последними «права на имя» и «права на биографию» в памяти последующих поколений.

Фантастический проект «воскрешения предков», предложенный русским философом Н. Федоровым во второй половине XIX века, может трактоваться и метафорически – как некое «общее дело», осуществляемое каждым очередным поколением и человечеством в целом - в каждой из своих мельчайших ячеек, Успех этого «общего дела» зависит от активности – как ушедших, так и наследующих им: важно, чтобы было ЧТО помнить и КОМУ помнить. «Воскрешение предков» - непрерывный, универсальный процесс.

Автор доклада уже в первом своем опыте семейной хроники (15-летней давности), пытался осмыслить, что же он делает, реконструируя биографии своих родителей и более отдаленных предков. Теперь же оказывается уместной попытка рефлексии по поводу тогдашнего опыта. Что и составляет основное содержание доклада…».

Продолжу цитирование, относящееся теперь уже к некоторым общеметодологическим проблемам составления семейных хроник:

«…Итак, обратимся к тексту под названием «Коротка моя память… (о моих родителях — для моей дочери)». В нем порядка 40 страниц. Для описания истории рода (не литературного, а именно мемориального описания) более чем достаточно. Я потом скажу, что послужило непосредственным импульсом для написания этих 40 страничек.

Было это 16 лет назад. И во всяком случае – раньше, чем автор занялся теоретикометодологическими изысканиями в области биографики и т. п. То есть он двигался не от теории к практике, а наоборот.

Менее всего я преследую этим докладом цель сообщить нечто существенное и / или интересное о своей родословной, тем более – факты собственной биографии. При желании, об этом можно почитать в других моих сочинениях. Здесь же подлежат обсуждению: адресация семейной хроники; мотивы ее составления; логика построения;

принципы отбора фактов; круг источников; выполнение основных требований к автобиографическому повествованию / семейной хронике, сформулированных нами уже позднее, а именно: а) постулат фиксация семейных корней; б) постулат внятности биографического текста; в) постулат ценности «истории жизни».

…Напомню обоснование этих требований, выполненное в нашей давней работе «Эстафета памяти» (2000):

«a) Постулат фиксации семейных корней. Всякая «история жизни», для какой бы цели она ни создавалась, должна включать генеалогическую информацию – столь подробную, насколько это под силу автору данной истории. При том, что о предках рассказать больше некому, субъект повествования должен сделать это – в силу культурнонравственного императива, отмеченного выше (для семейных хроник указанный аспект выдвигается на передний план).

b) Постулат внятности биографического текста. «История жизни» может быть: краткой или развернутой; «объективной» или эмоционально окрашенной (насыщенной); выстроенной хронологически или тематически, или еще как-либо иначе. Но субъект должен позаботиться о тех, кто его услышит или прочитает. В АП должны быть по возможности четко обозначены узловые точки «жизненной траектории» (что, где, когда...), хотя бы приблизительно датированы жизненные события. Важно, чтобы у воспринимающего этот текст не возникло неясностей (разве что сам повествующий намеренно опускает нечто важное, чего-то не хочет сообщать). (Семейные хроники требуют внимания к четкому определению степеней родства; желательно построение генеалогического дерева, что требует минимального обучения.) c) Постулат ценности «истории жизни». Конечно, хорошо, если инициатором фиксации «воспоминаний о жизни» выступает близкий носителю биографической информации человек, младшие члены семьи или профессионал-исследователь. Однако пусть даже человека (обычно это человек пожилой) никто к этому особенно не побуждал – он должен «убедить себя» или принять a priori, что его жизненная история (семейная хроника) нужна, что она может быть востребована не сегодня, так завтра, близкими или далекими, знакомыми или не знакомыми ему людьми…»

Заключительная (в данной части тома 2 «…из неопубликованных глав») глава 22 включает в себя довольно объемную работу автора этих строк, воспроизведенную недавно (в одной из последних редакций) в сборнике: Биографика ХХ века. Чтения памяти Вениамина Иофе: Избранное. 2003–2012. СПб.: Норма, 2013. Работа эта называется: «Биографический дискурс: акт общения, отображение реальности и изъявление себя (заметки об «эстафете памяти») Данный труд являет собой композицию из десятка теоретико-методологических сочинений автора периода 1998-2013 гг., относящихся (прямо или косвенно) к проблематике генеалогических и биографических исследований.

Следует сказать, что из этих сочинений бОльшая часть была написана уже после 2001 года. Однако по крайней мере три из них входили в состав рукописи книги «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» (1999-2001). Это:

- Семейная память и фамильная ценность;

- Дневник, письмо и статья как соотносительные формы коммуникации;

- Эстафета памяти. Ресурсы, нормы и эффекты автобиографического повествования.

Остальные тексты так или иначе развивают идеи, впервые выраженные в этих ранних работах рубежа 1990-2000-х гг.

+++

КОРНИ И ВЕТВИ

Содержание главы 20.1. КОРОТКА МОЯ ПАМЯТЬ... (О МОИХ РОДИТЕЛЯХ — ДЛЯ МОЕЙ ДОЧЕРИ)(авт. - А. Алексеев) 20.2. ПАМЯТЬ ПОКОЛЕНИЙ 20.2.1. Творец русского булата (авт. – Н. Косиков) 20.2.2. Краеведы Златоуста в поисках потомков П.П.

Аносова (авт. – А. Козлов) 20.2.3. Изобретатель "огненных машин" Л.Ф. Сабакин (авт. А. Клзлов) 20.2.4. Праправнук П. П. Аносова — в поисках своей прабабушки (авт. – А. Алексеев) 20.2.5. Историко-генеалогические раскопки продолжаются (авт. – А. Козлов; А. Алексеев) 20.2.6. Две судьбы: Пушкин и Аносов (А. Козлов) 20.2.7. «Деятельная и полезная жизнь…». Из «Сына Отечества», 1851 г.

20.2.8. Аносовы – Пузановы: соединенение генеалогических дерев (авт. - И. Яковлева; Е. Заблоцкий) 20.2.9. Там, за Нарвской заставой... (Из истории автомобилизма в России) (авт. – С. Кирилец и И. Яковлева) 20.2.10. В начале было слово... (Ольга Новиковская) (авт. – О. Новиковская) 20.3. «Я ХОЧУ РАССКАЗАТЬ О СВОИХ СЕМЕЙНЫХ КОРНЯХ…» (авт. – И. Новиковский) - Родословная (поколенная роспись) Аносовых (раздел 20.2.8); От деда – к внуку (20.3); Послесловие к семейной истории (20.3)

(О МОИХ РОДИТЕЛЯХ — ДЛЯ МОЕЙ ДОЧЕРИ)

[Ниже – опыт семейной хроники автора, написанный в 1997 году. Примечания – курсивом – относятся к 2001 году., что специально не оговаривается. Позднейшие примечания помечены: «Март 2007» или иначе. - А. А. Июль 2013] 1) Эксперимент над собственной памятью 2) Родительская родословная. П. П. Аносов 3) Мой дед Петр Михайлович Пузанов 4) Когда меня еще не было... Девические годы матери 5) Материнское воспитание. Как я выучил французский 6) Инженер, кандидат наук В. П. Пузанова 7) Родительская семья. Круг родственного общения 8) Сын — студент. Автомобильные путешествия 9) Сын вырос. Кончина матери 10) Отношения с отцом. Смерть отца 11) Мои родственники: ровесники и младшие 12) Переплетение судеб. 22 июля 1984 г.

13) «Любовь к отеческим гробам»

14) Недавно в Сиверской (могила не моей бабушки) 15) «Круговращение добра»

5.07.97. Введение Родители (пока не впали в детство) обычно мудрее своих детей. Это заметно, поскольку сравнивают их в одной "хронологической точке" (в определенный, общий для тех и других момент исторического времени).

Родители, на данный момент, прожили дольше, пережили больше... Это — их естественное «преимущество» перед детьми. Но дети часто мудрее своих родителей, если сравнивать их с родителями, когда те были в их (детей) нынешнем возрасте. Ибо они (родители) тогда еще не прожили того отрезка исторического времени, который суждено было, к настоящему моменту, пережить и им, и детям (пусть одним — в зрелом возрасте, а другим — еще в детском).

Мне, может быть, и есть чему поучить мою дочь сегодня, в июле 1997 г. (мне — 63, а ей — 36). Но, полагаю, в мои 36 (в году 1970-м, как нетрудно подсчитать), мне можно было бы и «поучиться» у нее сегодняшней.

Детям порой бывает отмерен больший срок жизни, чем родителям. Срок жизни может зависеть от эпохи. Например, многие люди моего поколения (поколение предвоенных детей) помнят (если помнят!) только молодых родителей, рано ушедших из жизни. Но меня судьба раннего сиротства миновала. Я больше помню своих родителей уже немолодыми людьми. (Позднейшие впечатления, возможно, способствуют стиранию или искажению ранних). Я вообще более или менее отчетливо помню, в частности, свою мать не раньше ее 40-летнего возраста. Тут дело еще и в том, что я был относительно поздним, хоть и единственным ее ребенком.

Мать умерла в 1963 г., в 63-летнем возрасте (когда мне было 29). Отец умер в г., в 70-летнем возрасте (когда мне было 40). Ушли из жизни и все остальные родственники старшего поколения. Давно уж нет маминых сестер (моих теток). А родственников отца я практически никогда не знал.

И вот сегодня, в свои собственные 63 года, я оказываюсь едва ли не старшим из рода Пузановых (фамилия моей матери) [на самом деле, старшим является И. Д. Пивен;

см. ниже. — А. А.], а из рода Алексеевых (фамилия моего отца) — так даже и не знаю...

Ныне дочь моя, в свои 36 (а вообще-то и раньше!) спрашивает меня, как старшего:

Откуда ты? Откуда я сама? Бабушку (мою мать) Варвару Петровну Пузанову она помнить с 2-х летнего возраста не может. Не знаю, помнит ли деда (моего отца) Николая Николаевича Алексеева (после смерти матери у него была новая семья, и мы с ним последнее десятилетие его жизни общались мало).

В общем, спросить моей дочери больше некого! И спрашивает она вовремя (пока есть кого...). А вот я вовремя не спросил, ни в свои 26 лет, ни в свои 36. Ни пока мать была жива, ни пока отец. И это — предмет укоров моей совести. Что-то, может быть, и помню...

Точнее помнил (то, что само в уши текло, да само и вытекало; ведь не запоминал!). Забыл больше, чем помню сейчас.

Так кто же мудрее из нас: я — в своем, тогда уже вполне зрелом, возрасте, или моя дочь Ольга Андреевна Новиковская (в девичестве — Алексеева), сама теперь уже мама двоих детей (моих внуков), Ивана и Егора? Могу, конечно, ее поучить теперь, но скорее собственным отрицательным опытом. Покаянная — эта моя записка!

Должен был бы знать, а не знаю... Должен был бы помнить, а не помню. Благодарю мою дочь за то, что не повторяет этой моей ошибки. (А какие-то другие ошибки, возможно, повторяет; а иные жизненные ошибки есть на ее счету и свои, «оригинальные»).

Итак, короткая у меня память! Своей короткой памятью буду сейчас с дочерью делиться.

Есть одно утешение, может быть, и не такое уж слабое. Кроме "короткой" памяти, есть еще какие-то мамины вещи, книги, документы и, как во всякой семье, фотографии.

Когда мама умерла (а мне, напомню, было тогда "всего" 29 лет), я все это забрал из родительского дома, поскольку отцу они были не очень нужны. И, при всех своих сменах места жительства, сохранил. Что-то и разбазарилось за 30 истекших лет. Но — не фотографии, и не документы!

Кое-какие «семейные реликвии» — сейчас уже у дочери. Большая часть — пока у меня. Иногда я их беру в руки, с некоторых документов даже сделал ксерокопии. Увы, как и в почти любом семейном альбоме, есть фотографии, на обороте которых нет даты. Есть лица, забытые мною, сегодняшним, и даже такие, которых никогда не знал.

Если когда-нибудь соберусь (а надо!) как следует разобрать этот семейный архив, то я буду по отношению к нему скорее в роли "изыскателя", чем "воспоминателя". Но в таком случае, это не самое срочное дело... А вот записать, что помню, надо именно сейчас, не откладывая. Этим и займусь.

Прочитал написанное выше моей жене, Зинаиде Глебовне Вахарловской. Ей понравился этот зачин. Зина удачно резюмировала мое предыдущее рассуждение афористической репликой: «Дети старше нас, потому что они младше нас...»

(«Младше» или «моложе»? Грамматически правильнее последнее. Но «младше» тут звучит лучше, а главное — точнее).

Глава 1. Эксперимент над собственной памятью Итак, «короткая память»... При моей привычке (и даже страсти) к построению «моделирующих ситуаций» и личностному экспериментированию (см. «Драматическую социологию»), придумал я — строго («экспериментально») разделить то, что пока сохраняет моя активная, «живая» память, и — то, что могу извлечь из документов (может быть, даже и вспомнить, извлечь из собственной «пассивной» памяти, заглянув в пожелтевшие листки).

Я предполагал сочинять эту записку на кордоне Кавказского заповедника (куда мы с Зиной каждый год ездим в отпуск). То есть — без всяких «подсобных материалов».

Но вот, случилось написать эту преамбулу за несколько дней до отъезда на Кавказ, еще в Петербурге, когда семейные альбомы и папки с документами — вот они рядом, на полке. Но раскрывать их сейчас некогда, да и сознательно не буду.

(Разве что, «для контроля» возьму с собой ксерокопию последней из маминых автобиографий; впрочем, там лишь сугубо деловая информация, своего рода послужной список).

Так что «эксперимент над собственной памятью» останется почти чистым, не замутненным документальными разысканиями и консультациями.

Вот вернусь с кордона, с исписанной ("из головы") тетрадкой, и наберу текст на компьютере. А уж в компьютере — что хочешь делай (не разрушая первого варианта):

хоть "приложения" пиши, хоть вставки делай, хоть документальные ссылки. (Не спеша, по мере розысков).

Можно эту работу (дополнения, уточнения) продолжать сколь угодно долго. И прервать когда угодно (пускай потом младшие поколения довершают). Зато, хоть короткая, хоть бедная, но живая моя память, не исчезнет, уцелеет — уже как документ.

[10.07.97. Сейчас, когда текст вчерне написан уже на добрых, окончательно прояснилась моя «технология».

Я вовремя догадался датировать свои записи — по мере написания кусков (см.

ниже). А вставки — хоть компьютерные, хоть рукописные — тоже буду датировать. Так же и фактические (не стилистические!) исправления (ведь сейчас я слишком часто вынужден писать: «кажется», «примерно», «точно не знаю», а кое-где удастся потом внести определенность.

Итак, мое повествование будет разворачиваться как бы в двух временных пластах.

Один — хроникальный (биографический, хронологический). Другой — современный (разворачивающийся в «удлиняющейся» памяти).

Первый пласт относится в основном к фактам, второй — к наращивающемуся воспоминанию и размышлению.

Следить полезно за обоими пластами. Так, эти строки — в квадратных скобках — я пишу четыре дня спустя после написания первоначального текста. А какие-то другие вставки (тоже в квадратных скобках), может быть, возникнут через несколько лет. И будут, соответственно, датированы].

[Продолжение текста, написанного 5.07.97. В дальнейшем таких оговорок после вставок в квадратных скобках делать не буду].

Еще одно (может, и не последнее!) предварительное замечание. Отчего же вдруг задумался я над этими вопросами? Что подтолкнуло? Или — что "подвигло"? Ну, одно из обстоятельств я уже назвал: моя дочь Ольга меня к этому стимулировала. Вообще-то, уже не впервые... Она еще лет пять-десять назад пыталась рисовать генеалогическое дерево (и отцовское, и материнское: ее мама – Елена Ивановна Алексеева, в девичестве – Ларионова). Да куда-то это «дерево» потом запропастилось.

А тут возникли новые поводы... Мой старший внук состоит в каком-то кружке, где предлагают подросткам [14-15 лет. – А. А.] о своих предках рассказывать (такой прогресс в современной внешкольной педагогике!). А внуку Ване есть чем «похвастать»:

знаменитый русский металлург, изобретатель русского булата Павел Петрович Аносов (читай о нем во всех энциклопедиях) доводится ему, сейчас соображу — если мне прапрадедом, то Ване, стало быть — пра-пра-пра-прадедом.

Вот только неясно, которая из дочерей П.П. Аносова вышла замуж за Михаила Пузанова и родила моего деда (а Ваниного пра-пра-пра-прадеда) Петра Михайловича Пузанова.

Ну, на Ваню, как на исследователя своей родословной, рассчитывать пока не приходится. Отправилась моя дочь Ольга сама в музей П.П. Аносова, при СанктПетербургском горном институте. Звала и меня, да я уклонился… С другой стороны, включилась в это дело Олина мама, Елена Ивановна (моя бывшая супруга — первый брак; с нею у нас еще 30 лет назад супружеские отношения сменились на «братски-сестринские»). Елена Ивановна, вообще, Бабушка с большой буквы (очень активная в решении всех внуковых проблем). В данном случае она произвела разыскания в Российской национальной библиотека. И многое стало известно насчет потомков П.П. Аносова, кроме — пока что, увы! — особо интересующего нас факта о моей прабабушке.

В общем, вот так вот устыдили дочка и ее мама — меня, "не помнящего родства".

Другим стимулом была «семейная хроника Гудковых» (девичья фамилия матери моей жены Зины).

В отличие от меня, единственного сына своих родителей, у Зины две сестры (младших) и брат (старше ее). А родительские семьи как ее матери (ныне покойной Ольги Константиновны Вахарловской, в девичестве — Гудковой), так и отца (ныне здравствующего Глеба Анатольевича Вахарловского) [Г.А. Вахарловский скончался октября 1998 г. — А. А.] были многодетными.

Зина не застала в живых ни деда, ни бабушку, по материнской линии, но всех их восьмерых детей (своих тетушек и дядей) она хорошо помнит, а две тетушки — еще и здравствуют.

Не беднее родственниками моя жена и по отцовской линии. И именно она (в свои 45-50 лет она оказалась уж всяко мудрее меня 30-35!) подвигла своего отца Глеба Анатольевича написать воспоминания. Тому, в его почти 90 лет, есть что вспомнить, и не только про себя самого (его имя можно найти в Большой советской энциклопедии, в статье под названием «Док»; Г.А. Вахарловский был проектировщиком крупнейших судостроительных заводов).

Тем более, что уже давно Глеб Анатольевич пишет исторические труды (по истории российского флота и судостроения). Сейчас сам писать уже не может (стало плохо со зрением), и потому — диктует своей дочери Светлане (Зининой сестре). Вот так и надиктовал он свои воспоминания на 200 рукописных (красивым Светланиным почерком) страниц, под названием «Семейный альбом Вахарловских».

Прочитала Зина, и стало ей обидно за свою маму и за ее род Гудковых, о котором там — почти ни слова. Да и в собственной семейной хронике Вахарловских есть у Глеба Анатольевича заведомые пробелы и неточности (иногда и нечаянные бестактности.

Написано пером – топором не вырубишь. Пришлось Зине писать приложение к воспоминаниям своего отца.

Тем более, что среди трех сестер (дочерей Г.А. Вахарловского) кому как не ей писать про мать Ольгу Константиновну... Ведь Зина — старшая.

Так возникла рукопись, которую здесь не буду ни пересказывать, ни рецензировать, а просто приложу копию, как некий образец: вот как можно (пока еще не поздно!) писать «семейную хронику». [Эта работа называется: «О моей матери, о моих родственниках и о себе самой» (1997). — А. А.].

Ну, жене-то я помог оставить для ее дочери Любови и ее детей (Зининых внуков) документированную память о матери и отце. А сам-то, что же?

Тут я понял, что писать эту хронику (о моих родителях — для моей дочери) надо поскорее. Ведь память с годами не удлиняется, а еще больше укорачивается...

И все же — не только "внешние" стимулы, поводы, обстоятельства подтолкнули.

Было и какое-то внутреннее созревание... (Хотя, поди разберись, где тут внутренее, где внешнее!).

В позапрошлом (1995-м) году состоялся, наконец, мой формальный, а не только фактический развод, жилищный размен и разъезд с моей бывшей супругой (не Олиной мамой, а другой — второй брак) Нелли Алексеевной Крюковой.

Всякий жилищный переезд — веха в жизненном пути российского (в отличие, скажем, от западного) человека. У меня таких жизненных вех было — порядка пяти. При переездах обычно что-то ломается, что-то теряется, а что-то выбрасывается. В 1995 г., в возрасте 61 года, я не выбросил ничего!

По счастью, в нашей с Зиной нынешней петербургской «берлоге», хоть это и только комната в коммунальной квартире, удалось кое-как разместить все, что у меня накопилось за жизнь.

Упаковывая старые книги, бумаги, фотографии, я заново открыл для себя, в частности, гимназический альбом моей матери. В таких альбомах, в традиции еще прошлого века, было принято у барышень писать друг другу задушевные пожелания и любимые стихи.

Я потом, может, расскажу отдельно об этом альбоме с записями педагогов и выпускниц Екатерининской женской гимназии Петрограда. Сейчас же в этой (затянувшейся уже, пожалуй) преамбуле ограничусь упоминанием о существовании альбома и о том импульсе, который он дал мне, в частности, для настоящего сочинения.

Разумеется, при переезде "всплыло" и кое-что другое — такое, о чем (как и об этом альбоме) помнил только, что "где-то должно быть". Теперь положил так, что сразу найду, при надобности...

Вот так "удлинялась" моя короткая память.

Пора заканчивать "экспозицию". Но — еще одно предуведомление.

В хронике семьи Гудковых — был избран прием рассказа о родственниках сквозь призму истории собственной жизни. И не ради авторского (З. Г. Вахарловской) самоутверждения. А потому, что жизни родителей и детей неизбежно переплетаются — и биографически, и, так сказать, концептуально.

Так писать семейную хронику — оправданно, и даже оптимально для случая, когда родители еще живы, или ушли недавно.

Что касается меня, то я собираюсь так или иначе рассказывать здесь о себе — не далее конца 60-х — начала 70-х гг. То есть до того (примерно) 35-летнего возраста, которого достигла сегодня моя дочь.

Было потом много всего… Но, во-первых, уже описано (хотя бы в упомянутой выше «Драматической социологии"), которая в этом году, похоже, выйдет в свет и я, разумеется, дочери подарю [имеется в виду книга: Алексеев А.Н. Драматическая социология (эксперимент социолога-рабочего)». Кн. 1- 2. М.: СПбФ ИС РАН, 1997. – А.

А.]. А во-вторых (и это главное!) — не имеет прямого отношения к заданной самому себе теме.

Ситуация для самого себя, пожалуй, не выгодная. Ибо сам себе в детстве я вовсе не нравлюсь («не уважаю» и «не люблю» себя тогдашнего). И вспоминать о себе вроде было бы незачем, если бы не долгосрочная родительская инвестиция в те годы.

Эффективность этого родительского вклада сегодня, разумеется, тоже не очевидна.

Но вложено было немало...

Глава 2. Родительская родословная. П.П. Аносов Итак, родился я, как мой дочери известно, 22 июля 1934 г., в Ленинграде.

Я был первым и единственным ребенком у моей матери. (У моего отца поэже был еще внебрачный ребенок, моложе меня лет на 15-20, но я его никогда не видел, и даже не уверен в поле; кажется — мальчик).

Так или иначе, родных (в полном смысле слова) братьев и сестер у меня не было.

Моя метрика (свидетельство о рождении) сохранилась в моем домашнем архиве.

Моя мать Варвара Петровна Пузанова родилась в 1899 г. (17 декабря).

Мой отец Николай Николаевич Алексеев родился в 1904 г. (17 мая).

Мать была родом «из дворян» (в анкетах, т. е. листках по учету кадров прежних времен, она писала о своих родителях: "сословие — дворянство"). Отец — «из крестьян»

или «из мещан» (скорее последнее, т. к. его родители жили в г. Рыльске, Курской губернии).

Теперь обращусь к родословным моих родителей.

Из родословной отца мне известно настолько мало, что может уместиться в нескольких строчках. Моего деда (родителя моего отца), очевидно, звали Николаем. Род занятий и годы его жизни — мне неизвестны. Моя бабушка (мать отца) — Наталья Николаевна. Сохранилась довоенная фотография, где она со мной, ребенком. Я ее — не помню. Годы жизни бабушки мне также неизвестны.

У отца были брат Иван Николаевич и сестра Анна Николаевна. Я их не знал, и если и встречался, то в очень раннем детстве. (Кажется, ребенком родители возили меня в Рыльск).

Может показаться удивительным, но я сейчас не могу припомнить даже, кто из детей моего деда по отцовской линии был старшим, кто младшим (хоть раньше, кажется, я это знал). Вроде Анна Николаевна была старшей. А Иван Николаевич вроде моложе отца. Но это я сейчас почти наугад говорю.

Я не знаю, где жил дядя Иван Николаевич до войны. Возможно, в Рыльске. Не знаю, чем он занимался. Ничего не знаю о его семье. Кажется, он был репрессирован, сослан в Казахстан. Откуда-то всплывает в памяти название города — Чимкент. Может, туда был сослан Иван Николаевич? Когда — до войны, после войны?

Интересно, с каких пор мне это стало известно? Предполагаю, что уже после моего поступления в институт (в 50-х гг.). Кажется, отец переписывался с братом. Но я не уверен в этом.

А сестра отца (моя тетя) Анна Николаевна уже после войны жила где-то то ли в Рязанской, то ли в Московской области. Ничего не знаю о ее семье. Кажется, уже в 60-х гг., когда мы с отцом почти не общались, он ездил туда к сестре, в гости.

Что я могу утверждать с уверенностью, так это то, что ни Иван Николаевич, ни Анна Николаевна у нас дома в Ленинграде на моей памяти, т. е. после войны, не были ни разу.

[10.07.97. В 50-х гг. мы с отцом и с матерью объездили на собственном автомобиле всю европейскую часть страны. Город Курск лежит на трассе Москва-Симферополь, хорошо нам знакомой. Родина отца — г. Рыльск — чуть в стороне, но, по-моему, мы ни разу не заезжали туда. Не возникало даже разговора, чтобы навестить кого-либо из отцовых родственников, где бы они ни жили].

Вообще, тема родственников моего отца либо не обсуждалась родителями при мне, либо это начисто выветрилось из моей памяти. Родственные связи по отцовской линии не просто оборвались для меня. Этих связей для меня — никогда не было! (Может быть, какие-нибудь сведения еще всплывут при разборке маминого архива. Да вряд ли...).

Можно упрекнуть в этой противоестественной ситуации моих родителей. Отца, в частности. Но лучше упрекну самого себя. Уж достигнув 40-летнего возраста, можно было и поинтересоваться у 70-летнего отца... Чтобы хоть было что самому в 63 года сообщить своей 37-летней дочери.

Вот и вся моя память о родительской семье и родственниках моего отца Николая Николаевича Алексеева. Не «память», а «чистый лист»... Стыдно!

Теперь — из родословной моей матери Варвары Петровны Пузановой. Здесь — уже не «чистый лист». Но память и тут с провалами.

Мой дед Петр Михайлович Пузанов (1862-1935) происходил от соединения двух дворянских родов: Пузановых (ударение на последнем слоге — ПузанОв) и Аносовых.

Сохранилась стеклянная дворянская печать Пузановых (с чуточку оббитым краем), предназначавшаяся, вероятно, для оттиска на сургуче. Эту семейную реликвию я уже передал дочери.

Об отце деда (моем прадеде по материнской линии) я ничего не знаю, кроме имени (Михаил Пузанов). Мать же деда (моя прабабушка) была одной из дочерей Павла Петровича Аносова (известный русский металлург, которого я упоминал выше). Имени моей прабабушки (дочери П.П. Аносова) я не знаю, но, думаю, это можно установить, путем библиотечных и архивных разысканий, которые уже начала мама моей дочери (Елена Ивановна Алексеева).

Поскольку дело касается генеалогии и родственной связи с исторической личностью, требуется особая щепетильность и скрупулезность в установлении факта родства. Откуда я это знаю?

Во-первых, мне неоднократно говорила об этом моя мать. Но при отсутствии записи ее рассказа я предстаю скорее хранителем семейного предания. И хоть в одной из публикаций СМИ о моей персоне (в конце 80-х гг.) эта информация фигурировала (взятая из моего дневника), я лишь с осторожностью подтверждал это, допуская возможность аберрации памяти.

В семье хранилась серебряная ложечка, старинной выделки, с выгравированным на ней затейливым вензелем "А". Мать расшифровывала — "Аносов"...

В 1990 г. судьба занесла меня в г. Златоуст, Челябинской обл., где есть металлургический завод, основанный П. П. Аносовым, а при заводе — музей Аносова (или музей истории завода — не помню). Я встретился с музейными работниками, показал им фамильную реликвию, рассказал о "семейном предании" (мол, я, кажется, пра-правнук П. П. Аносова).

Оставил им эту ложечку — для идентификации: мол, если в самом деле она "аносовская", то дарю ее в музей, а если ошибка — то верните мне.

Мне выдали даже какую-то квитанцию о приеме на "временное хранение" (квитанцию я храню). Однако ни подтверждения, ни опровержения моей информации я так и не получил.

Будем, по умолчанию, считать, что вензель на ложечке в самом деле аносовский.

Однако и это не доказательство.

[10.07.97. Сейчас, уже едучи в поезде «СПб-Адлер», не могу проверить, но должна быть в моем доме еще одна такая же серебряная ложечка с вензелем «П» (Пузанов).

Только сейчас соображаю, что фамильно, да и исторически ценна была именно пара, символизирующая соединение двух родов. Кстати, о музее Аносова в Санкт-Петербурге я тогда, в 1990 г., не знал. Уж если не хранить в семье, лучше было отдать обе ложечки — в Петербургский музей. А еще лучше было бы — отдать дочери. Но, как видно, и в 56 лет «мудрости» у меня не хватило].

Документальное свидетельство родства с П. П. Аносовым (для меня бесспорное!) обнаружено было мною совсем недавно. Просматривая (довольно бегло) бумаги Варвары Петровны Пузановой (моей матери), перед упоминавшимся выше походом Ольги в музей Аносова (при Горном институте), я наткнулся на рукописный текст маминой автобиографии, относящейся к середине 50-х гг.

Там, собственной рукой мат, написано: «Мой отец — служащий, инженер-технолог (внук известного русского металлурга П. П. Аносова)».

Тут уж сомнения отпадают. Я, со своей короткой памятью, мог ошибиться. Моя мать, правнучка П.П. Аносова, — не могла. О Павле Петровиче Аносове можно прочитать во всех Советских энциклопедиях.

Приведу, в качестве иллюстрации, статью из Советского энциклопедического словаря (1990 г.):

«Аносов Павел Петрович (1799-1851), рус. металлург. Известен работами по высококачеств. литой стали. Создал новый метод ее получения, объединив ее науглероживание и плавление металла. Раскрыл утерянный в средние века секрет изготовления булатной стали. Автор кн. «О булатах» (1841). Впервые применил микроскоп для исследования строения стали (1831)». (Сов. энциклопедич. словарь. М., 1990, с. 59).

О П. П. Аносове вышла книга в серии «Жизнь замечательных людей» (в 50-х гг.).

[И. Пешкин. Павел Петрович Аносов. М.: Молодая гвардия, 1954]. Есть и другие книги.

(Все эти книги я недавно передал дочери).

Подробнее рассказывать о моем знаменитом пращуре здесь нет нужды. Полагаю, моя дочь сейчас уже знает больше меня.

Интересно такое «историко-культурное» наблюдение. Недавно был у меня случай раскрыть соответствующий том «Нового энциклопедического словаря» Брокгауза и Эфрона 1910-х гг. Там, в томе 2, я не нашел персональной статьи об Аносове, зато нашел:

«Аносовская сталь, приготовляется по способу Аносова, для булатов; см. Булат».\ В статье же «Булат» (том ?) описывается этот способ и указывается, что он разработан П. П. Аносовым в 1828-1829 гг.

Похоже, что популярность моего прапрадеда в советское время возросла. (Не в борьбе ли с космополитизмом и за русский приоритет в науке и технике? Впрочем, тут русский приоритет бесспорен).

Но это так, попутное наблюдение. Рядом с "Аносовской сталью" — другая статья: «Аносовы», какую в советских энциклопедиях уже не встретишь:

«Аносовы, русский двор. род, восходящий к началу XYII в. и записанный в VI ч.

род. кн. Костромской губернии».

Надо сказать, что в дореволюционной энциклопедии Брокгауза и Эфрона, похоже, так представлены все российские дворянские фамилии. (Например, Зина нашла собственную фамилию — «Вахарловские»).

Конечно же, я захотел посмотреть том на букву «П» («Пузановы»). И оказалось, что это издание Брокгауза и Эфрона (насколько я знаю, не первое!) оборвалось на букве «О» в 1914 г. (с началом Первой мировой войны). (Заканчивалось это издание словаря уже в 20-х гг., но вряд ли с сохранением тех же принципов отбора и представления материала).

Надо бы посмотреть более раннее (законченное) издание словаря Брокгауза и Эфрона. Вполне вероятно, что там есть не только Аносовы, но и Пузановы.

Итак, будем считать два «дворянских корня», соединившихся в персоне моего деда Петра Михайловича Пузанова, установленными документально. (Если бы я стремился вступить в нынешнее Дворянское собрание, небось, понадобились бы и дополнительные доказательства. Но нам с дочерью, полагаю, этого достаточно).

У П.П. Аносова было несколько [а точно – пятеро. – А. А.] сыновей и четыре дочери. Некоторые из его потомков по мужской ветви тоже вошли в историю. Горные инженеры, геологи — сейчас нет под рукой соответствующей информации, но это нетрудно узнать.

Есть у меня большая фотография, а скорее — старинная гравюра (непонятна техника изготовления!), с изображением золотодобывающего прииска второй половины XIX века на р. Силиндже, с указанием на принадлежность ее П. П. Аносову (не Павлу Петровичу, а его сыну — Павлу Павловичу, геологу и основателю Верхнеамурской и Среднеамурской золотопромышленных кампаний для разработки золота). (На гравюре указан год — 1873).

Другая, похожая гравюра сохранилась в семье моего двоюродного брата Владимира Владимировича Абрашкевича.

[13.09.97. Подпись под той гравюрой, что у меня дома:

«Усть-Норский склад Средне-Амурской золотопромышленной компании на р.

Силиндже. 1873 г.»].

Не требует пояснений тот факт, что мой дед Петр Михайлович Пузанов был внуком П. П. Аносова — по материнской линии (иначе бы он носил фамилию Аносов).

Как все же звали его мать (мою прабабушку), иначе говоря — которая из дочерей П. П.

Аносова была моей прабабушкой, надеюсь, удастся установить. [Теперь и этот вопрос проясняется; см. раздел 24.6. — А. А.].

Понятно, что при многодетности дворянских семей XIX века, у моего деда должно было быть много родственников — как Аносовых, так и Пузановых. Но, увы, ничего я о них не знаю. И даже те некоторые из старших родственников по материнской линии, которых я знал (потом назову их), сейчас не могут быть надежно идентифицированы мною по степени и характеру родства (то ли они были родственниками по линии деда, то ли по линии бабушки).

Моя бабушка по материнской линии — Ольга Николаевна Пузанова (1864-1930).

Ее девичья фамилия мне неизвестна.

В семейном архиве есть старинные фотографии как деда, так и бабушки. БОльшая часть их у меня, кое-что я уже отдал дочери. Самая интересная из фотографий — года. (Ныне она под стеклом, украшает мое жилище). Там представлены: дед Петр Михайлович, бабушка Ольга Николаевна с младенцем на руках; это их первенец — моя мама) и пожилая женщина, очевидно, моя прабабушка. (Вот только которая из двух: мать деда или мать бабушки? Если первое, то это одна из дочерей П. П. Аносова).

Фотография — огромная (примерно соответствует современному формату А-3), на картоне. Все сидят в трехколесном автомобиле, очень старинной конструкции (на современный взгляд — скорее самодвижущаяся коляска: без крыши, пассажиры спереди, а водитель — мой дед — сзади, за рулем), на фоне Путиловского завода (как рассказывала мне мать).

Автомобиль этот собственноручно построил мой дед, это было его "хобби" (ниже еще пойдет об этом речь).

Моя мать Варвара Петровна Пузанова, родившаяся в 1899 г., как уже сказано, была первым ребенком в семье деда. Всего же у Петра Михайловича и Ольги Николаевны Пузановых было трое детей. Три сестры: Варвара (старшая), Елизавета (средняя) и Мария (младшая). Моих тетушек по материнской линии я хорошо знал, и еще расскажу о них. Сейчас же должен опять повиниться перед дочерью. Я забыл годы рождения Елизаветы Петровны (тети Лили) и Марии Петровны (тети Маруси) — а ведь знал! Надо будет спросить моего двоюродного брата Владимира Абрашкевича, сына Марии Петровны. С датой рождения тети Лили (Елизаветы Петровны Брусенцовой, в девичестве — Пузановой) — сложнее. Но думаю, что и это — задача, поддающаяся решению. [Е. П.

Пузанова родилась в 1903 г.; М. П. Пузанова родилась в 1905 г. — А. А.].

Вообще, у моего деда с бабушкой были поздние дети (напомню, год рождения Петра Михайловича Пузанова — 1862, а Ольги Николаевны Пузановой — 1864; первая же из дочерей — моя мама — родилась в декабре 1899 г.).

Глава 3. Мой дед Петр Михайлович Пузанов Кем был мой дед? Мама в своей автобиографии пишет: «Мой отец — служащий, инженер-технолог». В другом варианте автобиографии: «мой отец, железнодорожный служащий...».

Почему-то у меня осталось в памяти, что дед имел какое-то отношение также к Путиловскому заводу. Возможно, это аберрация памяти, связанная с упомянутой выше фотографией, а также с тем, что проживала родительская семья моей мамы в Дачном.

[Вопрос этот также удалось позднее прояснить. См. раздел 24.6. – А. А.]/ Петр Михайлович Пузанов был кем-то вроде инспектора железных дорог и много ездил, с семьей. Кажется, потому и случилось, что моя мать родилась в г. Калуге, а не в Петербурге, где семья Пузановых жила постоянно.

Мой дед имел какое-то звание в «табели о рангах» (сейчас не помню — какое). Эта информация была обнаружена мамой моей дочери Еленой Ивановной в справочнике «Весь Петербург» предреволюционных лет.

Что касается бабушки Ольги Николаевны, то она была, согласно автобиографии Варвары Петровны Пузановой, «домохозяйкой». (Отец — железнодорожный служащий, мать — домохозяйка... Терминология — уже советского времени).

В Дачном у деда был собственный (или ведомственный?) двухэтажный деревянный дом, довольно оригинальной архитектуры. В войну дом не уцелел. Есть фотографии дома в Дачном, и сам я немного его помню.

Про бабушку Ольгу Николаевну я больше ничего не знаю. Умерла она еще до моего рождения, в 1930 г. А дед Петр Михайлович дождался меня — первого из своих внуков. Он умер в 1935 г. (Эти сведения — из табличек на крестах на Красненьком кладбище, где до сих пор сохранились могилы бабушки и деда, а рядом — похоронена моя мама Варвара Петровна Пузанова, скончавшаяся в 1963 г.).

О моем деде Петре Михайловиче Пузанове была семейная легенда, впрочем, имевшая вещественные подтверждения. Он был инженером милостью Божьей, с "золотыми руками".

Сохранились две фотографии автомобилей, сконструированных им и собранных собственноручно. Об одной фотографии я уже говорил. На другой — четырехколесный, уже более современного вида автомобиль. Эта вторая фотография хранится в семье моего двоюродного брата Владимира Абрашкевича, сына моей тети Марии Петровны Пузановой.

Кто-то из старших родственников рассказывал, что дед, уже в старости, говаривал:

«Ну, пойду в свой сарайчик...». Это был гараж, где стояли два его «исторических»

автомобиля, которые, чуть ли не до конца его жизни, поддерживались «на ходу».

(Впрочем, это скорее умозаключение, а не факт. Если не для того, чтобы возиться с автомобилем, для чего проводить время в гараже?).

Автомобили деда разделили судьбу дома в Дачном, в котором до своей смерти продолжал жить дед, а до начала войны проживала его младшая дочь (моя тетя) Мария Петровна Пузанова, со своей семьей. Когда после войны мама, отец и я вернулись в Ленинград из эвакуации, мы с мамой побывали на месте, где стоял тот дом. Сам он сгорел, а от двух автомобилей остался один руль, торчащий из груды кирпичей, на месте гаража.

Примерно на этом месте в первые послевоенные годы у матери с отцом был огородный участок, где сажали картошку. Это где-то в районе нынешней ул. Хрустицкого, где прошли девические годы моей дочери и где и сейчас живет ее мама.

О последних 10-15 годах жизни моего деда мне, кроме упомянутого любительского увлечения, ничего не известно. После смерти бабушки Ольги Николаевны дед продолжал жить в Дачном, в семье младшей дочери Марии Петровны.

Было одно событие в жизни деда, о котором я узнал совершенно случайно, от мужа моей тети Марии Петровны Владимира Васильевича Абрашкевича, уже в конце 80-х — начале 90-х гг. Оказывается, незадолго до смерти, в 1933-1934 гг. дед был арестован.

Петр Михайлович тогда был уже тяжело болен (рак). Дети (тетя Маруся, возможно также — моя мама и тетя Лиля) как-то сумели выхлопотать, чтобы его отпустили "помирать" домой. Так что скончался он на руках у детей, а не в заключении.

Моя мать никогда не рассказывала мне об этих обстоятельствах. Не рассказывал и отец, который наверняка об этом знал. Владимир Васильевич (муж тети Маруси) упомянул это событие между прочим, «к слову», не предполагая, что для меня это будет новостью.

Интересно, как повторяются наши с моей женой Зиной семейные хроники!.. Зина ведь тоже узнала о трагической судьбе своего деда Константина Николаевича Гудкова, арестованного в 1938 г., от старших родственников, лишь полвека спустя).

До самого зрелого возраста я полагал, что репрессии миновали мою родительскую семью.

Не потому ли я так мало знаю о своих родственниках по отцовской (да, в общем-то, и по материнской) линии, что старшее поколение оберегало младших от "ненужной" информации? А потом молчали уже "по инерции", а младшие не спрашивали...

Вот так утрачиваются родственные связи, укорачивается память... (Кого винить?

Себя? Родителей? Время? Предпочитаю — винить себя).

Глава 4. Когда меня еще не было... Девические годы матери Что я знаю о детстве и девических годах моей матери Варвары Петровны Пузановой?

Она училась в Екатерининской женской гимназии (Ведомство учреждений императрицы Марии). Закончила ее одной из первых учениц.

Вместе с упоминавшимся выше гимназическим альбомом у меня хранятся ее гимназические ведомости об успехах и поведении. Вот ведомость II (второго) класса (учебный год 1915/1916): все оценки — высшие (12 баллов), кроме «рукоделия» ( баллов); переведена в I (первый; выпускной?) класс. (Оценки в более ранних классах — скромнее).

Мама пишет в своей автобиографии 50-х гг., что окончила женскую гимназию в 1918 г. Судя по ведомостям — скорее в 1917 г. (Или первый класс гимназии, который она должна была бы закончить в 1917 г., не был выпускным, а был еще — «нулевой»?).

Может, это ошибка ее памяти? Но может быть, это сделано и сознательно.

Из маминых детских и юношеских книг сохранилось несколько томиков Л.

Чарской. Кажется, еще хрестоматия по русской литературе.

Гимназический альбом заполнялся надписями и пожеланиями соучениц и педагогов в последние годы учебы. Не удержусь, и приведу отрывок из Некрасова, вписанный туда на первой странице рукой кого-то из педагогов (как я понял). (При этом, я как бы нарушаю чистоту эксперимента с "короткой", живой памятью. Но на удивление, именно эти стихи Некрасова я помню наизусть и сам, с детства. Уж не от матери ли?).

Средь мира дольнего для сердца вольного Взвесь силу гордую, взвесь волю твердую — Одна просторная, дорога торная, страстей раба.

По ней громадная, к соблазнам жадная О жизни искренней, о цели выспренней там мысль смешна.

Кипит там вечная, бесчеловечная За блага бренные там души тленные, Ключом кипящая, там жизнь мертвящая там царство тьмы.

Другая тесная, дорога честная, лишь души сильные любвеобильные, За угнетенного...

За обойденного...

Иди к униженным, Иди к обиженным, И будь им друг [так подчеркнуто в альбоме. – А. А.].

Н. А. Некрасов (Из поэмы "Пир на весь мир") На добрую память и как пожелание от... [подпись неразборчива. — А. А.] Вообще, альбом этот — интереснейший историко-культурный документ. Но воздержусь от дальнейших цитирований и комментариев. Останусь в рамках семейной хроники.

[10.07.97. Вообще, хоть пишет эти строки и социолог, не надо рассматривать настоящие записки как историко-социологический опус. Я пишу — семейную хронику, я хочу рассказать дочери то, что знаю о своих предках и о своих родителях, а вовсе не об «эпохе».

Не потому, что не интересна эпоха, а потому, что мои родители мне, да и дочери — сейчас интереснее.

Конечно, в судьбах конкретных людей отражается эпоха. Но это для меня — уже побочный результат и не планируемая здесь возможность исторической интерпретации семейной хроники].

У моей мамы были, мне кажется, способности к рисованию. (Сохранились несколько альбомов с очень интересными рисунками). Вообще, у матери вполне определенно были способности и склонности к гуманитарной сфере. Тем не менее, после окончания гимназии она поступила в Ленинградский (тогда — Петроградский) технологический институт (1918 г.). Возможно, сказалось влияние отца (моего деда).

Сейчас опускаю биографические детали из документа (автобиографии), копию которого я собираюсь приложить к этой хронике. Здесь ограничусь тем, что мне и без документов было известно.

Окончив Технологический институт в 1927 г. (были перерывы в учебе, когда работала на железной дороге) мама стала трудиться на заводе «Красный путиловец» (б.

Путиловский завод), где до этого проходила дипломную практику. В качестве инженератехнолога она участвовала в освоении массового производства тракторов.

Сохранились фотографии: моя мама на испытаниях первых советских тракторов в поле.

Все, кто видел портретные мамины фотографии 20-х гг. (а есть среди них и сделанные знаменитым Наппельбаумом), находят ее очень красивой. Я тоже так считаю.

(Глядя на это лицо можно предположить, что это скорее человек искусства, чем инженертракторостроитель.

Накопленный опыт инженерной работы получил теоретическое осмысление. В 1933 г. в «Госмашметиздате» вышла первая книга инженера В. П. Пузановой «Допуски в тракторостроении» (5 печ. л.). Всего лишь шесть лет после окончания института! Бурный старт научно-технической карьеры. Работала мама все это время либо на «Красном путиловце», либо на других машиностроительных предприятиях, куда откомандировывалась как специалист по допускам (см. автобиографию). С середины 30-х гг. она все больше стала заниматься преподаванием (Институт повышения квалификации ИТР и т. п.). В 1939 г. была издана вторая книга — конспект лекций В. П. Пузановой по курсу "Допуски и посадки".

Экземпляры этих, еще довоенных, трудов инженера В. П. Пузановой у меня есть.

Есть основания утверждать, что мама очень рано, в относительно молодом возрасте, выдвинулась в число ведущих отечественных специалистов в области теории допусков и посадок.

(Конечно, пользуясь маминой автобиографией, другими подсобными материалами, я мог бы рассказать об этом подробнее. Но пока — только "живая", активная память...).

О детстве и юности моего отца Николая Николаевича Алексеева мне известно куда меньше, чтобы не сказать — неизвестно ничего.

Его детство прошло, очевидно, в г. Рыльске, Курской губернии (где он родился).

Вероятно, и юность тоже (по косвенным признакам). Какую школу он окончил — не знаю. Но судя по его, памятной мне шутке: «У меня высшее образование без среднего!», — самую демократическую.

Так же не знаю я, когда он приехал в Ленинград. По-видимому, где-то в первой половине 20-х гг. Отец закончил Ленинградский политехнический институт.

Отец, как и мать, был инженером-технологом. Не знаю, с какого времени он стал работать на Ленинградском заводе им. Ворошилова, ныне известном как завод «Звезда».

Во всяком случае, к началу войны он был на этом заводе начальником бюро стандартизации.

(На заводе им. Ворошилова отец проработал всю жизнь. Последние 10-15 лет до выхода на пенсию в конце 60-х гг. он был главным технологом на этом заводе).

Отец не воевал (военный завод, бронь).

Но вернемся в 1930-е гг.

Глава 5. Материнское воспитание. Как я выучил французский Мои родители познакомились, по-видимому, на рубеже 20-30-х гг. Во всяком случае, моя родительская семья образовалась за несколько лет до моего рождения. К этому моменту (моменту моего появления на свет) мама и отец жили в большой комнате (порядка 40 кв. м ) в многонаселенной (7-8 семей!) коммунальной квартире на ул.

Некрасова, дом 40, кв.8. 5-й (последний) этаж. Балкон над «фонарем».

Я родился 22 июля 1934 г. Как я уже говорил, других детей, кроме меня, у моих родителей не было.

Судя по автобиографии, мама не прекращала работу после моего рождения.

Однако в ясли меня не носили и в детский сад не водили. Я был «домашним» ребенком.

Какое-то время была няня (кажется, ее звали Татьяна). Но в основном меня воспитывала сама мать. Видимо, режим преподавания в ИПК это позволял, а может — как раз ввиду моего рождения мама стала заниматься преподаванием по преимуществу.

(Вообще же, до знакомства с маминой автобиографией, у меня было впечатление, что мать на какое-то время прервала работу, с моим рождением).

Я был достаточно спокойным ребенком. В большой комнате, превращенной в своеобразную квартиру расстановкой мебели и ширм, у меня был свой уголок, в котором я был приучен находить себе занятие и в одиночестве.

Летом выезжали "на дачу", в Дачное, где, как уже говорилось, в то время жила младшая из трех сестер Пузановых, моя тетя Мария Петровна, вышедшая замуж за инженера-кораблестроителя (впоследствии — главного строителя объектов на судостроительном заводе им. Жданова) Владимира Васильевича Абрашкевича. У них в 1939 г. родился сын Владимир (мой единственный двоюродный брат).

Там же, в доме деда, жила (кажется, постоянно) "тетя Машура" (скорее бабушка), моя старшая родственница по материнской линии (точно определить родственное отношение затрудняюсь). Помню, у нее было очень слабое зрение (если не слепая совсем).

Кажется, она была вдовой О'Рурка (известного составителя таблиц умножения многозначных чисел — таблиц, многократно переиздававшихся до 1950-х гг., пока не было компьютеров).

Не знаю, когда переехала из Ленинграда в Москву средняя из трех сестер Пузановых, моя тетя Елизавета Петровна (тоже жившая до этого в доме деда в Дачном), выйдя замуж за Георгия Николаевича Брусенцова, москвича, инженера по деревообработке.

Если тетю Марусю я помню с детства, то с тетей Лилей познакомился уже только в 1950-х гг.

В моем родительском доме на ул. Некрасова бывали тетя Маруся с Владимиром Васильевичем, приезжала (из Рыльска?) мать отца Наталия Николаевна, бывала Вера Павловна Пивен (предполагаю, что это двоюродная сестра моей мамы, дочь брата моего деда) со своим сыном Игорем, старше меня лет на 10. Из друзей семьи — бывал Борис Владимирович Рощановский, друг и сослуживец (не родственник ли?) отца, у которого были дочери Таня (примерно моя ровесница) и (младшая) Катя.

Всех названных я, конечно, помню скорее уже из послевоенных времен.

Мать любила самодеятельный туризм. Кажется, уже после моего рождения они вдвоем с отцом совершали пешеходный поход вокруг озера Селигер. Мать возила меня на пароходе — по Волге или Каме. Не уверен, но вроде тогда (в раннем детстве) я был в Кунгурской пещере. Если не ошибаюсь, ездили втроем в г. Рыльск (родина отца).

Читать и писать я научился рано, во всяком случае — до войны. Кажется, первой прочитанной мною книгой было «Путешествие по электрической лампе» (детская с картинками, название — приблизительно).

Еще, не помню, но знаю, что до войны, т. е. до семилетнего возраста, мать водила меня к учительнице немецкого языка.

Вот, пожалуй, все более или менее достоверные факты. Но достаточно, чтобы судить о месте, которое занял единственный ребенок в жизни родительской семьи.

[10.07.97. Довоенных воспоминаний так немного, что приведу «семейную легенду», характеризующую не столько меня ребенком, сколько семейную атмосферу.

(Рассказывала, кажется, тетя Маруся). Будто я стою на довольно высоком крыльце в Дачном и отец говорит: «Прыгай, Андрюша!». А я (лет 5-6) отвечаю: «Колечка, но ведь ты знаешь, что Варечка не велела!». (Кстати сказать, авторитет матери на всю жизнь остался для меня выше авторитета отца).

Еще помню, что мама тогда была очень озабочена обнаруженным у меня астигматизмом в левом глазу. Был продолжительный курс домашних упражнений со стереоскопом, позволивший улучшить зрение в этом глазу до 20 процентов (с 2-х). В итоге мне потом удалось благополучно водить машину, т. е. была обеспечена бифокальность зрения].

Предупрежу самого себя против двух опасностей, подстерегающих меня в дальнейшем изложении.

Первая — «перетягивание одеяла на себя». То есть — постановка себя в центр семейной хроники (по крайней мере, начиная со своих школьных лет). Такой ход в принципе возможен. Например, моя жена Зина предъявила историю своей жизни как повод для рассказа о матери и родственниках (в своем приложении к воспоминаниям отца). Но здесь — другой случай и другая задача.

Вторая опасность — "увязание в подробностях". Понятно, что юношеские впечатления отчетливее детских. И можно вспомнить много эпизодов из жизни моей матери и моего отца, описание которых перегрузит семейную хронику и превратит ее в какой-то другой жанр.

Я, конечно, расскажу кое-что о себе, но лишь имеющее прямое отношение к жизни моих родителей.

Мне, конечно, не избежать описания отдельных "эпизодов" из жизни родительской семьи, но постараюсь ограничиться значимыми, имеющими достоинство биографического факта.

Когда началась война, мать со мной и тетя Маруся с сыном Володей уже в августе 1941 г. эвакуировались из Ленинграда в г. Уфу. Там жила "тетя Леля" (я не знаю, в каком родственном отношении она находилась с Пузановыми).

В Уфе мы пробыли недолго. Завод им. Ворошилова (на котором работал отец) эвакуировался сначала в г. Чкалов (Оренбург). Мать со мной переехала туда к отцу.

Потом все вместе, ввиду дальнейшей эвакуации завода, переехали в г. Омск, где мы с матерью пробыли до 1944 г.

Уфу и Чкалов я помню смутно, а Омск — более отчетливо.

Отец работал на заводе, а мать не работала (разве что подрабатывала) и целиком посвятила себя мне.

Может показаться удивительным, что я в войну не только не потерял годы для учебы (как это было со многими моими сверстниками), а наоборот!

Мама учила меня сама, причем так, что когда в 1943 г. (мне 9 лет) она впервые отвела меня в школу — сразу в 3-й класс, оказалось, что мне там «делать нечего», и меня посреди учебного года перевели в 4-й класс. Его я успел закончить в Омске (кажется, даже с похвальной грамотой).

Но занятия матери со мной не ограничивались школьной программой.

Сохранились мои детские тетрадки, где прописи — не только на русском, но и на немецком (даже готическим шрифтом) и французском языках.

Немецкий мать знала средне, а французский — превосходно. И она избрала оригинальный метод, о котором я и позже не слыхал.

Мама брала старинную детскую или полудетскую книжку на французском языке (помню томики «Bibliotheque rose» с повестями графини де Сегюр) и читала мне вслух, тут же переводя с листа. Потом побуждала меня читать по-французски самого.

Когда дело дошло до Жюля Верна, я увлекся настолько, что стал читать только сам, со словарем (пользоваться которым был научен очень рано). Книги брали в городской библиотеке иностранной литературы.

В итоге, уже лет в 9-10 я стал даже «сочинять» по-французски (какой-то цикл рассказов из жизни зябликов — les pincons). А еще до этого «из-под моего пера» вышла «Повесть о Белочке-рыжехвостке», по-русски.

Произведения этого детского «литературного творчества» на русском и французском языках у меня сохранились. Мать буквально сделала из меня «вундеркинда»

(по тем временам).

Мать придавала особое значение знанию иностранных языков. Если английский я потом изучал в школе, немецкий — в институте, то знание французского я получил с детства, от матери.

В Ленинград из Омска мы вернулись с матерью осенью 1944 г. Я пошел в 5-й класс 181-й средней школы (на Соляном переулке). Примерно через полгода-год к нам присоединился отец.

Родительская комната на ул. Некрасова сохранилась. В ней пережил блокаду муж моей тети Марии Петровны Владимир Васильевич Абрашкевич. Уцелели все довоенные вещи, книги.

Помню, мама тяжело заболела после возвращения в Ленинград. У нее обнаружилось острое малокровие. Спас ее добытый где-то печеночный экстракт.

Мама поступила преподавать в машиностроительный техникум при Кировском заводе (начертательная геометрия), потом преподавала в учебном комбинате ЛОНИТОМАШ (Ленинградское отделение НТО "Машпром"). Отец вернулся в Ленинград вместе с со своим заводом и продолжал на нем работать. Я учился в школе.

[10.07.97. Надо сказать, что в Ленинграде мама в значительной мере переложила на школу мое обучение. Я не помню, чтобы она когда-нибудь проверяла мои тетради или — выучен ли урок. Мамина «домашняя школа» в эвакуации была сверхмощным зарядом, избавившим ее от необходимости вникать в детали моего школьного обучения.

Интересно, что при этом она иногда избавляла меня от «позора»

неудовлетворительной оценки тем, что писала записку классному руководителю: «мой сын не был в школе (или — не выполнил домашнее задание) по семейным обстоятельствам».

В пятом классе я нечаянно нарушил какое-то правило поведения (я был слишком послушен, чтобы сделать это нарочно). Маму вызвали в школу и пригрозили меня исключить. Она хладнокровно спросила: «Значит, завтра мой сын может в школу не приходить?»].

До 7-го класса мои школьные успехи были скромными. Однако постепенно я выдвинулся в "первые ученики". Заканчивал школу (в 1950 г.) с золотой медалью.

(Вообще, мой школьный выпуск 10-а 181-й школы был сильным. Три золотых медали, несколько серебряных. Все те, кто дошел до десятого класса — а многие отсеялись после пятого-седьмого — получили высшее образование).

В конце моей школьной биографии есть эпизод, очень ярко характеризующий мою мать. Я был определен ею в школу, где преподавался английский, «нарочно» — поскольку этому языку она меня не учила. Параллельно я совершенствовался в немецком и французском, у частных преподавателей, которых находила для меня мама.

В итоге оказалось, что экзамены на аттестат зрелости я могу сдавать по трем иностранным языкам (что, понятно, в тогдашней обычной школе было не принято).

Мама добилась (сохранилась собственноручная копия ее письменного обращения в органы народного образования), чтобы у меня-таки приняли эти экзамены. Этот текст стоило бы приложить к этой хронике). В итоге, при поступлении в Университет, на филологический факультет, я сдавал в приемную комиссию уникальный аттестат зрелости, с отличными оценками по английскому, французском и немецкому языкам.

(Сейчас сам этому удивляюсь, но во всех трех языковых экзаменах в школе я не произнес ни одного слова по-русски, даже излагая правила грамматики. Ныне от такого владения языками у меня осталось мало).

Мать готовила меня к высшему гуманитарному образованию. И эта подготовка оказалась чрезвычайно сильной. Позднее, в институте, я учился исключительно на пятерки, был сталинским стипендиатом (что, впрочем, по тем временам обеспечивалось не только успехами в учебе, но и общественной, комсомольской активностью).

Напомню, что в школу я пошел девяти лет, фактически сразу в 4-й класс. Когда после окончания школы я подавал документы в Университет, мне пришлось предъявлять метрику, а не паспорт (которого еще не было). Я был моложе своих одноклассников в школе и однокурсников в вузе на два года.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |
Похожие работы:

«БРЯНСКОЕ РЕГИОНАЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО ФИЛОСОФСКОГО ОБЩЕСТВА БРЯНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОГО АНТРОПОСОЦИАЛЬНОГО ПОЗНАНИЯ Сборник статей Выпуск 5 Под общей редакцией доктора философских наук Э.С. Демиденко Брянск Издательство БГТУ 2007 ББК 87.6 П 78 Проблемы современного антропосоциального познания: сб. ст. / под общей ред. Э.С. Демиденко. – Брянск: БГТУ, 2007. – Вып. 5. – 275 с. ISBN 5-89838-303-4 Рассматриваются актуальные темы и проблемы современной...»

«ТЕХНИЧЕСКИЙ КОДЕКС ТКП 003–2005 (02140) УСТАНОВИВШЕЙСЯ ПРАКТИКИ ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТ ПО ОХРАНЕ ТРУДА В ОТРАСЛИ СВЯЗЬ АРГАНIЗАЦЫЯ РАБОТ ПА АХОВЕ ПРАЦЫ Ў ГАЛIНЕ СУВЯЗЬ Издание официальное Минсвязи Минск ТКП 003-2005 УДК 621.39:658.345 МКС 13.100 КП 02 Ключевые слова: охрана труда, безопасные условия труда, инструктаж по охране труда, контроль условий труда, организация работы по охране труда, санитарногигиенические условия работы Предисловие Цели, основные принципы, положения по государственному...»

«А. Г. ДуГин Те о р и я многополярного мира Евразийское движение Москва 2013 ББК 66.4 Печатается по решению Д 80 кафедры социологии международных отношений социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова Рецензенты: Т. В. Верещагина, д. филос. н. Э. А. Попов, д. филос. н. Н ау ч н а я р ед а к ц и я Н. В. Мелентьева, к. филос. н. Редактор-составитель, оформление Н. В. Сперанская При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта Фондом...»

«4 ВВЕДЕНИЕ. А.В. Гурьева. Об авторе. Дорогу осилит идущий Сегодня мы беседуем с автором книги Механохимические технологии и организация новых производств на предприятиях строительной индустрии - ДСК и заводах ЖБК и СД Верой Павловной Кузьминой – кандидатом технических наук, специалистом мирового уровня в области пигментов для строительной индустрии и нашим постоянным автором. Кроме того, Вера Павловна – разработчик 16 патентов и 200 ноу-хау, руководитель предприятия ООО Колорит-Механохимия и –...»

«АНАЛИЗ ПОДЗАКОННЫХ АКТОВ РЕСПУБЛИКИ ТАДЖИКИСТАН В ОБЛАСТИ ЛИЦЕНЗИРОВАНИЯ 20 июня 2008 г. Данный анализ опубликован благодаря помощи американского народа, предоставленной Агентством США по международному развитию (USAID). Анализ был подготовлен Нигиной Салибаевой, кандидатом юридических наук, доцентом кафедры международного права ТГНУ и Проектом USAID по улучшению бизнес среды. АНАЛИЗ ПОДЗАКОННЫХ АКТОВ РЕСПУБЛИКИ ТАДЖИКИСТАН В ОБЛАСТИ ЛИЦЕНЗИРОВАНИЯ ОГОВОРКА Мнение автора, высказанное в данной...»








 
2014 www.av.disus.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.